Путеводитель - "Путешествие из Дюссельдорфа в Дюссельдорф" (с:)-мой

"Представляете, мы не нашли путеводителя о Дюссельдорфе?!"- из сказанного мне вчера на экскурсии.

Пришлось вчера опять оправдываться. Он есть, пока у меня в голове, но "руки не доходят", пока я с вами по городу хожу.

Вот он каким будет - в пяти частях:

  • Мой "роман" с Дюссельдорфом - главный рассказ гида или длинное вступление градоведа.
  • 11 маршрутов и 11*11 достопримечательностей + 1111 интересностей - собственно путеводитель.
  • Библио-биографическое из Дюссельдорфа - интересные судьбы и истории (кто и когда).
  • Основные сведения и советы туристам - шпаргалки и схемы (что и где).
  • Календарик (что и когда). Словарик (что и как).

Вим Вендерс сказал: «Я — ТУРИСТИЧЕСКИЙ АГЕНТ»

Вим Вендерс, которого спросили в интервью: Города — герои ваших фильмов, они живые" - ответил:"Да, это большие живые существа. Они, как люди, имеют свой характер, своё настроение, какие-то — очень красивые, другие не очень, некоторые очень сложные".

Очень разделяю это мнение. И, по случаю праздника, повторю мнение режиссёра, рассказавшего и о характере Дюссельдорфа.

Вим Вендерс: «Я — ТУРИСТИЧЕСКИЙ АГЕНТ»

Екатерина Мцитуридзе. Что заставляет человека, и в частности ваших героев, встать с любимого дивана и отправиться в путешествие?

Вим Вендерс. Главная причина — возможность установить личную связь с городом, с разными городами. Я стараюсь путешествовать, чтобы сохранять в себе любимые города.

Екатерина Мцитуридзе. Города — герои ваших фильмов, они живые.

Вим Вендерс. Да, это большие живые существа. Они, как люди, имеют свой характер, свое настроение, какие-то — очень красивые, другие не очень, некоторые очень сложные. Последний город, портрет которого я создал, — Кёльн. ...Его жители до сих пор говорят на диалекте, который, кроме них, никто не понимает. И мне это ужасно нравится.

Екатерина Мцитуридзе. Кажется, Kёльн — второй немецкий город, после Берлина, ставший героем вашего фильма. Кроме них героями ваших картин становились Париж и Лиссабон, Нью-Йорк, Сидней, даже чуточку Москва. Как вы считаете, города меняются, как люди, или меняются только времена?

Вим Вендерс. Люди сильно меняются. Особенно здесь, в Берлине. И город очень изменился. Все стали деловыми, озабоченными, все спешат, не находя времени расслабиться, все ужасно заняты, но никто не знает, чем именно.

...Я не творец, я искатель. Я ищу нечто, и нечто ищет меня. Я тот, кто получает много подарков — от людей, от мест, где бываю. Я верю, что город, например, находит и использует людей, чтобы установить с ними связь. ... Я привожу людей в места, которые сам не знаю, и помогаю им говорить и делать что-то, чего они прежде никогда не делали. И ничего загадочного, мистического в профессии режиссера нет. Я просто директор туристического бюро.

70 лет назад в Дюссельдорфе...

... родился Вильгельм Эрнст Вендерс, известный в кинематографе под именем Вим Вендерс (кинорежиссёр Wim Wenders).

"Режиссура — профессия на грани, между. Или всего понемножку — архитектура, живопись, музыка, ты чуть-чуть писатель, чуть-чуть фотограф, слегка философ, психолог…" 
Вим Вендерс

Он изучал сначала медицину и философию во Фрайбурге, Мюнхене и в Дюссельдорфе, а в 1967-1970 годах учился в мюнхенской Высшей школе телевидения и кино и стал одним из молодых кинематографистов в послевоенной Западной Германии, разработавших новые эстетические принципы и создавших основы направления, которое получило название "новое немецкое кино". Свой путь к "новому немецкому кино" он начинал чёрно-белыми игровыми фильмами "Алиса в городах" и "С течением времени".

Read More

"Ангельская перспектива" Вима Вендерса - это ангелы обозревают город

"на колоннах и башнях кирх мы видим маленькие человечьи фигурки.Это ангелы обозревают город" - из комментариев к "Небу над Берлином" - ещё одному замечательному фильму.

АНДРЕЙ ПЛАХОВ. «Всего 33 ЗВЕЗДЫ МИРОВОЙ КИНОРЕЖИССУРЫ». Винница. 1999 Глава 7. Вим Вендерс. Жизнь после смерти:

"Последним из “шедевров Вима Вендерса” (типовое название ретроспектив режиссера) стало “Небо над Берлином” (1987). Если этот фильм до сих пор не успел стать глянцево-хрестоматийной классикой, то потому лишь, что привыкнуть к топографии и топонимике единого Берлина мы за десять лет еще не успели. Так же как к новому статусу Вима Вендерса — политика, профессора, академика, миссионера, возглавляющего теперь Европейскую киноакадемию ...

“Небо над Берлином” стало, таким образом, если не лучшим, то главным фильмом в жизни Вендерса. И во многом роковым.

Вендерс всегда любил города, утверждал, что у каждого из них свой характер, что асфальтовые джунгли и городские пустыри столь же наполнены поэзией, как прерии и пустыни.

Характер Берлина определяла Стена, именно она до предела обостряла ощущение города, каким увидели его ангелы Вендерса: пристанищем мрачноватых домов, железнодорожных путей, виадуков. Люди обходили Стену по воде, по воздуху, ломали ноги, лезли на проволоку, пролетали под шлагбаумами в специально сконструированных автомобилях.

Всего этого нет в фильме Вендерса, зато в нем есть гениальное открытие — ангелы, свободно парящие над Стеной. Решение столь наивное и чувственно простое, что не пришло бы в голову никому, кроме умозрительного Вендерса. Витающие над полками синематеки бессмертные ангелы кинематографа поведали Вендерсу, как однажды Бог послал их в Берлин и велел подготовить рапорт о том, что происходит в этом городе. Время от времени кто-то из них, тронутый людскими горестями и страстями, отказывался от бессмертия и становился человеком. Такова участь Дамиэля — ангела, влюбившегося в циркачку.

Вендерс делал современную городскую сказку, но он как никто знал, что кино материально и не терпит доморощенной мистики. Поэтому он преподнес сказку как документальный репортаж, словно бы снятый одним из ангелов, которого снабдили кинокамерой. В роли этого ангела выступил французский оператор Анри Алекан. Ему принадлежала идея сделать фильм черно-белым и снять ключевые сцены с высоты птичьего полета. Картина так и начинается: на колоннах и башнях кирх мы видим маленькие человечьи фигурки. Это ангелы обозревают город, но у них уже нет крыльев, и через мгновение они должны раствориться в людских толпах. И в дальнейшем, даже в крупных планах, присутствует взгляд немного сверху: как выразился Вендерс, “такова ангельская перспектива”.

Металлические истории

Вот такой "сбор металл(олом)а" у меня на сайте:

"Стальной-железно-дорожный" район Дюссельдорфа. Стальной двор в Дюссельдорфе. История Дюссельдорфа в бронзе. Большой гвоздь. Стальные треугольники.
А также прочие "железяки":)

Read More

Или вот ещё :-) мастер-класс

Или вот ещё :-) мастер-класс

Интересная статья про отливку колоколов и скульптур, в статье моего личного обожаемого консультанта - Энциклопедического словаря Брокгауза и Ефрона):

Read More

Чугунное чудо.

Чугунное чудо.

В Дюссельдорфе в фойе ратуши и в парадных залах мэрии все стены увешаны для тепла чугуном. Это чугунные каминные плиты — 18-19 век. 

Давно хотела рассказать. Добралась таки и до чугунной истории. 

Read More

Богатейшее наследие немецких оловянщиков

Богатейшее наследие немецких оловянщиков

А вот посуда из прекрасного олова. Она в наших краях очень распространена. Материал, который немцы называют "цинн" (Zinn похоже на "цинк", поэтому я часто ловлю себя на оговорке).

Read More

Где-как-почему. Рассказы о вещах. Чай, кофе, шоколад.

Какой кладезь нашла!!! Сохранить, не потерять, разделить с другими. Михаил Ильин. Рассказы о вещах (1962 год) - это он воспользовался замечательным эпиграфом про "где, как и почему", чтобы поведать нам:

Каждая вещь - загадка

Read More

О дюссельдорфской скульптуре Вадима Сидура

"...я совершенно восхищен этой скульптурой и думаю, что она должна стоять во всех столицах перед всеми правительственными учреждениями, взывая к правительствам. Не будете ли Вы возражать, если я поставлю эту скульптуру в Дюссельдорфе?.."

Read More

Альбом градоведа - июль 2015 (Дюссельдорф + Зиген и Цонс)

Дюссельдорф и мои впечатления - летом 2015 года
  • Первая экскурс-прогулка по изнуряющей жаре, но завершаемая в тени маленького парка "Флора". Мои спутники на температуру не жаловались.
  • Из нового: опять пила арбуз-фруктовый коктейль: арбузный сок с мятой и лаймом (у нас говорят "лиметте") - освежает!
  • В Зиген съездила - восторг (рассказала уже, только про то, что Гейне я там читала и веселилась, отложила на конец) - восхитительно.
  • Погода: жара, пасмурность и снова жара, штурмовое предупреждение - обошлось.
  • Гуляла по паркам и по городу, встречая маленькие чудеса.
  • Купила новую гортензию (белая) и эдельвейс, а также мини-камелию. "Камелии" в интересном рассказе Лескова позабавили (в конце поста процитирую). Много читала.
  • Финские (русские из Финляндии) журналисты были, кирмес наш приезжали смотреть, показывала (но сама не дошла).
  • "Опять хочу в музей", - застала себя за этой мыслью в середине месяца (не смогла попасть в начале на одно мероприятие - закрутили дела-заботы), но в конце удосужилась: посмотрела китайский фарфор 18 века (впечатлило / фотографировать не разрешалось) и в краеведческий музей в Цонсе (малюсенькая экспозиция и 4 евро билет - несоответствие цены-предложения).
Дюссельдорф летом 2015 года

В парки люблю ходить и другим показывать. Смотрите. Летом - особенно хорошо!

А вот и "райский уголок" - Адам и Ева в мраморе. Приглядитесь, мне потом в последний день июля их двойники встретятся - что это?!.

Дюссельдорф летом 2015 года
Дюссельдорф летом 2015 года
Дюссельдорф летом 2015 года

Этот дом люблю. И район в целом - читайте про него, если  интересны ещё детали. Все, кто там был со мной (за них ручаюсь!) были очень довольны. Я считаю этот маршрут "моим собственным" - для любви к Дюссельдорфу непременным.

Район, который я называю винтажным. Оазис на задворках. Да, это очень центрально, но и альтернативно!

Дюссельдорф летом 2015 года

Винтажный магазин - там как в музее!

Дюссельдорф летом 2015 года
Дюссельдорф летом 2015 года

На экскурсии (которую я на сайте у себя опубликовала) прошли мимо тамошнего районного книжного шкафа (на набережной и в районе Герресхайм - такие же точно) - на улице Дюссель-штрассе (есть ещё "Дюссельдорфер-штрассе", но это в другом районе!).

Из этого общественного книжного шкафа мне достались (самолично достала/выбрала себе) две книги: про Сан-Суси и про Сталинград... Их я ещё не прочитала, у меня пока очень много читаемого: Генрих Гейне, мемуары о нём, Лесков, сказки и историко-архитектурное всякое.

А после зашли в настоящий (но "бунтарский" по своему происхождению) книжный, чтобы глянуть на выставку фото одного местного блогера "Я медленно иду по Дюссельдорфу". Неплохо я тоже так могу - и медленно ходить и фотографировать.

Дюссельдорф летом 2015 года

Только я не выставляю в книжном, а читаю книги и никак не дойду до своей. Дома на досуге побаловалась с новой программой обработки фотографий. Не знаю, тянет...

А потом я отдыхала один денёк - у меня выдалась оказия и я съездила - не по работе, а на свадьбу для себя! - в город(ок) Зиген. Начало там у меня было такое.

Зиген, церковь Санкт-Мартин, свадьба
Зиген, церковь Санкт-Мартин, свадьба

Иду церковь (довольно древнюю смотреть) - вижу авто..

Зиген, церковь Санкт-Мартин, свадьба

В нём сидела невеста с подружкой. Жених и друзья ждали у входа в церковь. На свадьбу, правда, позвали, не пошла, вежливо отказавшись - у меня был план к верхнему замку пойти погулять :-)

Дождалась только, чтобы они венчаться ушли, фото двери церкви сделать.

Зиген, церковь Санкт-Мартин, свадьба
Зиген, церковь Санкт-Мартин
Зиген, церковь Санкт-Мартин

Красиво сочетается - древняя церковь и ретро-автомобиль!.. .

Прогулялась с большим удовольствием, пофотографировала.

Зиген, магазинчиковое

Чудные овцы в витрине художественного магазина.

Зиген, магазинчиковое

В магазин с милейшими вещичками зашла, всё перебрала, ручку (для шкафчика какого не знаю) с птахой прикупила.

Такие к нам частенько в садик прилетают.

Зиген, магазинчиковое
Зиген, в кафе у вокзала

Пришла к месту встречи с мужем, дай, думаю, здесь подожду, почитаю книжки найденные (на бесплатной полке "возьми меня к себе домой") - немецкие сказки и легенды.

Зиген, в кафе у вокзала

Сажусь к этим двум третьей буду.

Зиген, в кафе у вокзала

Очень понравилась фотография.

Зиген, в кафе у вокзала

Полка такая - чинная, книги "нетронутые временем".

О,.. Гейне!.. Беру, открываю.

Генрих Гейне,

Вот мой (выборочно) перевод (частично начатый уже в том кафе, где мне попалась книга) особенно понравившихся пассажей «Из мемуаров господина фон Шнабелевопского» (в этом произведении личные воспоминания поэта чередуются с забавно изложенным вымыслом) Гейне начинает главу VIII так:

«И не только в Амстердаме боги старались разрушить мои предубеждения касательно блондинок. И в прочей Голландии мне посчастливилось исправить свои прежние ошибки. И, поверьте, на самом теле деле я не хотел бы предпочесть голландок в сравнении с дамами других стран. Да оберегут меня небеса от такой несправедливости, которая с моей стороны явилася бы огромной неблагодарностью. Каждая страна имеет свою особую кухню и свою особую женственность, и тут всё - дело вкуса. Одни ж любят жареную курицу, другие - жареную утку. Что касается меня, я люблю жареную курицу и жареную утку, а также жареного гуся. Рассматривая с высоко-идеалистической точки зрения, женщины во всём мире определённо похожи на кухню своей страны. Иль британские красавицы не какие же здоровые, питательные, солидные, основательные, содержательные,  наивные и в то же  самое время так же превосходны, как добрые простые блюда старой Англии: ростбиф, баранина, пудинг  в пылающем коньяке, сваренные в воде овощи под двумя соусами, из которых один из топлёного масла? Тут не улыбнется вам какое-нибудь фрикасе, тут вас не обманет никакой ветреный слоеный пирожок с начинкой; тут не вздыхает остроумное рагу, тут не подаются всяческие пустяки,...и сентиментальные блюда, кои мы находим во французских ресторанах и кои представляют столь разительное сходство  с прекрасными француженками! Итальянская смугло-жирная, страстно-пряная, юмористически гарнированная, но в то же время томительно-идеалистическая кухня полностью обладает характером итальянских красавиц. ...Всё плавает в масле, бездеятельно и нежно, разливается сладкими мелодиями и трелями Россини и рыдает от ароматного лука и тоски!»

После такого "учения" о связи национальной кухни и женско-национальных характеристик, а также и аппетитного описания английской, французской и итальянской кухни - в купе с женщинами этих стран - восторженно приступает к немецкой кухне.

«О немецкой кухне - ни слова. Она обладает всеми возможными добродетелями и только одним недостатком; но я не скажу - каким. В ней есть чувственная, однако, нерешительная выпечка, влюблённые блюда из яиц, опытные пампушки, душевные овощные супы с ячменём, блины с яблоком и беконом, добропорядочные клёцки по-домашнему, а также кислая капуста - право, лишь для тех, кто её в состоянии переварить».

Потом рассматривается голландская кухня - там он "запутался" и сбился на фланелевые подштаники. «Что касается голландской кухни», - отмечает этот любитель поесть и женский любезник, - «разделка рыбы неописуемо особенно любезная» и «интимный, и, в то же время, глубоко чувственный аромат сельдерея. Самоуверенная наивность и чеснок. Порицания заслуживает, однако, то обстоятельство, что они носят трусы из фланели; я не о рыбе уже, но о красивых дочерях омытой морем Голландии».

В двенадцатой главе он восклицает... «Я томился в сердце и желудке. Если бы хозяйка «Красной Коровы» не полюбила меня, я бы умер от тоски». ... «Это была коренастая женщина с очень большим круглым животом и очень небольшой круглой головой. Красные щёчки, синие глазки - розы и фиалки».

Потом описывает один инцидент с этой женщиной и его последствия так:

«Была бы хозяйка заведения "Красная корова" итальянкой, она бы меня отравила, но так как она была голландкой, её люди подали мне лишь очень плохую еду. Первым блюдом был отсутствующий суп. Это было ужасно, особенно для такого хорошо воспитанного человека, как я, который с юных лет ежедневно ел суп, и который до сих пор не может представить себе мир, где утром не восходит солнце, а в полдень не подают супа…»

... Действительно так: немцы любят супы. Задумалась: какие супы ела. Томатный в гостях, чечевичный после работы - на рынке.

Смотрю на Дюссельдорф.

Дюссельдорф летом 2015 года

И я разглядываю город через фокус моего фотоаппарата. Вот такое - под крышей церкви Йоханнес-кирхе, глазом не разглядеть, а вот зумом - да)

Дюссельдорф летом 2015 года
Дюссельдорф летом 2015 года

Просто конь клетчатый на улице Берлинер-аллее, там всё ещё "метро-туннельная" стройка.

Дюссельдорф летом 2015 года

Кирпичный классицизм. И там была найдена дверь, ставшая окном.

Дюссельдорф летом 2015 года

Городские нагромождения напротив классики.

Дюссельдорф летом 2015 года
Дюссельдорф летом 2015 года

Летом тень от платанов очень кстати!

Дюссельдорф летом 2015 года
Дюссельдорф летом 2015 года
Дюссельдорф летом 2015 года
Дюссельдорф летом 2015 года

Могу спрятаться в тени и - приблизив зумом - фото-рассматривать людей. Очень много безделия. Люди отдыхают в городе. Лето же :-). .

Дюссельдорф летом 2015 года

И я отдыхаю, бездельно фотографирую. Эти эркеры-углы интересные.

Дюссельдорф летом 2015 года

А вот тут всегда предупреждаю всех: "Осторожно, велосипедисты".

Дюссельдорф летом 2015 года
Дюссельдорф летом 2015 года

Тоже самое, но без велосипедистки. На левом берегу Рейна виден Кирмес.

Мастерская Беи Шрёдер в Старый город переехала.

Дюссельдорф летом 2015 года
Дюссельдорф летом 2015 года

Заводила двух барышень с экскурсии в приличное место.

Дюссельдорф летом 2015 года

Гости есть (гостями я называю приятных экскурсантов), я могу их хорошо знакомить с прекрасным и приятным.

Гортензия

Гортензия повсюду зацвела (но в этом году как-хо хило) - вот из моего садика.

Эдельвейс, кстати, не выжил ему горы что ли нужны. Многое обрезала и боролась с сорняками. Новая белая гортензия - такая совсем белая.

Гортензия
Zons-Цонс на Рейне близ Дюссельдорфа

В воскресенье съездила на встречу+прогулку в город-крепость Цонс. Мельница, дворики, зелень. Маленький, но полноценный отпуск. Немцы такие короткие поездки (чтоб "развеяться") "вылетами" ("аусфлюг) называют.

Zons-Цонс на Рейне близ Дюссельдорфа

Камни крепости отражаются в оконце, что в кирпичной стене. Улицы узкие.

Zons-Цонс на Рейне близ Дюссельдорфа

Он очень кирпичный, прочный, каменный местами (базальт!) - крепость же.

Фотографировала и рассматривала дома. Опять на отдельный длинный репортаж набралось (сейчас не буду).

Zons-Цонс на Рейне близ Дюссельдорфа
Бергские горячие вафли

Нагуляла аппетит и у-до-вле-тво-ри-ла (слово инересное!) его бергскими нашими вафлями.

Zons-Цонс на Рейне близ Дюссельдорфа

Народ французский в петанг играет.

Я там встречалась с коллегой, которая новую (немецкую) экскурсию разрабатывает (такая умница!), обменивались опытом. Обменялись, распрощались, а я пошла удовлетворять своё музейное любопытство. В здешнем краеведческом музее экспозиция слабовата (мало экспонатов).

Но мне эта книга приглянулась. Моя тема: путешествия и 19 век.

Книга называется
Музей, Zons-Цонс на Рейне близ Дюссельдорфа

Вот это современное понравилось. Вид снизу (висит на цепях).

Пивные бутылки, каскад.

Музей, Zons-Цонс на Рейне близ Дюссельдорфа
Музей, Zons-Цонс на Рейне близ Дюссельдорфа

Ещё там один ресторанный лепной потолок (религиозный сюжет) можно хорошо разглядеть.

Музей, Zons-Цонс на Рейне близ Дюссельдорфа

С ангелами, которые кажутся "из мультика".

Музей, Zons-Цонс на Рейне близ Дюссельдорфа

А вот и шишки оловянные. Это их самая важная составная часть коллекции - посуда из прекрасного олова. Она в наших краях очень распространена.

Музей, Zons-Цонс на Рейне близ Дюссельдорфа

Покрупнее. Как у меня в садике - сосенка )))

Zons-Цонс на Рейне близ Дюссельдорфа

Вид из окна музея.

Старина и тишина.

Zons-Цонс на Рейне близ Дюссельдорфа
Zons-Цонс на Рейне близ Дюссельдорфа

На пароме - обратно в Дюссельдорф - солнце, простор.

На пароме в  Zons-Цонс на Рейне из Дюссельдорфа

Народ такой спортивный. Многие - на велосипедах. И стар, и млад (одну очень пожилую симпатичную пару наблюдала).

Возвращалась уже в жару.

Это фото в главной католической церкви Дюссельдорфа, Санкт-Ламбертус. Ходила на мессу (службу) по случаю дня памяти покровителя города - святого Аполлинария. После долгого и трудного дня пошла (и отстояла, все места были заняты) - не пожалела. Была очень толковая и честная проповедь - зачем нам это всё?

Дюссельдорф, праздничная служба в честь святого Аполлинария, июнь 2015 года

А в последний день июля мне встретились ...Адам и Ева - поразилась немного. Жизнь прекрасна и поразительна, удивляйтесь и наслаждайтесь!

А вот рассказ Лескова о камелиях из Львова:

"Женщины во Львове могут наслаждаться гораздо большей свободой, чем у нас в образованном Петербурге и матушке Москве белокаменной. Бульвар по улице короля Лудовика усеян женщинами с самого обеда до 11 часов ночи; даже и позже мелькают женские фигуры, но никто к ним не пристает, как у нас, где честной женщине нельзя показаться на улицу, чтобы не услыхать тотчас же самых интимных предложений. Здесь женщины гуляют свободно и никто их не трогает, несмотря на то, что Львов особенно изобилует женщинами, торгующими своею красотою. У полек и этот промысел, блистательно защищенный некоторыми экономическими писателями, практикуется как-то гораздо благообразнее. Львовская камелия не бросает по сторонам наглых взглядов, не толкает нарочно локтем, не заговаривает с прохожим, как наша невская камелия, а гуляет себе пристойно, таким же шагом, как и прочие, и нужно обладать польскою ловкостью, чтобы, сохраняя все наружное приличие, все-таки дать заметить, что если вы пойдете за нею в десяти шагах, то, войдя в одни ворота, она вам тихонько шепнет: “prosze” и… расстояние совсем исчезнет. Камелий, разъезжающих в колясках, на собственных рысаках, здесь нет, но нет и домов, где гнусные спекулянты опутывают несчастную женщину долгами и наживаются от нее. Первое здесь невозможно, потому что страшная конкуренция необыкновенно сбивает цену, а эксплуатация женщин спекулянтами в том виде, как это известно у нас, не допускается австрийской полициею. Больше уж, кажется, записать о Львове нечего… Да! Во-первых, я должен вступиться здесь за честь моей родины, оскорбленной г. Головиным в изданных им лекциях “О френологии”. В этой тоненькой книжечке, за которую г. Вольфганг Гергард дует очень толстые деньги, сказано, что мы, русские, не можем похвалиться изобретательностью, потому что вся она ограничивается изобретением самовара. Это несправедливо. Мы еще изобрели рукомойник со стержнем, и Европа сделала бы очень хорошо, если бы усвоила себе наше второе изобретение. Чая здесь пить невозможно, потому что его варят в кофейниках; но это еще ничего: не единым чаем человек жить может; но как жить, не умываясь? А умываться здесь русскому человеку решительно невозможно. Во всех гостиницах дают продолговатую фарфоровую или глиняную лоханку, а при лоханке графин с водой, и больше ничего. Из графина наливают воду в лоханку, и полощите в ней свою физиономию. Очень хорошо было бы, если бы поляки обзавелись нашими калужскими умывальниками".

Да я просто зачитываюсь, это как интересный блог, только автор пишет нам из 19 века). Читаю у Лескова "Из одного дорожного дневника" (так как в Зигене (в дороге, практически) прочитала “Мемуары герра фон Шнабелевопски” («Memoiren des Herrn von Schnabelewopski» 1834, автор - Гейне) над которыми я хохотала и восторженно пересказывала мужу.

Лесков пишет:

"6-го сентября 1862 года. Известный господин фон Шнабелевопский уверяет в своих записках, что его мистическое стремление к осуществлению аграрных законов в новейшей форме произошло не вследствие некоторых особенностей его дородового развития. Он объясняет в себе это стремление тем, что его родительница, нося его в своем чреве, постоянно читала Плутарха и, может быть, заинтересовалась одним из его великих мужей. Господин фон Шнабелевопский полагает, что если бы в этот многозначительный период матушка его читала жизнеописание Картуша, то он, может быть, сделался бы знаменитым банкиром, а сделавшись известным банкиром, г. фон Шнабелевопский, разумеется, мог бы быть и министром финансов... Высокие мнения г. фон Шнабелевопского имели на меня такое большое влияние, что я перестал смотреть на людей как на независимых, самостоятельных деятелей и все их поступки, нравы и направления объясняю обстоятельствами, происходившими во время их рождения. Впоследствии, когда я прочел Тристрама Шенди, я еще более утвердился в сказанном положении и теорию Роберта Оуэна ставлю выше всех известных и не известных мне уголовных кодексов. Несчастное чтение записок г. фон Шнабелевопского и еще более Тристрама Шенди сделало меня в известном смысле фаталистом. Оно также развило во мне терпимость, вследствие которой я с одинаковым спокойствием наблюдаю деяния банкиров и хлопоты о введении между ангелами, населяющими землю, новых аграрных законов, отчего, впрочем, хлеб непременно вздорожает. Но это же чтение причинило мне очень много совершенно лишних забот. Когда я встречаюсь с новыми людьми, я впадаю в ужасное беспокойство, потому что меня сейчас же начинает мучить вопрос: что читали их матери в то время, когда были ими беременны? Разрешение этого вопроса в некоторых странах должно быть очень затруднительным, и я не знаю, что было бы со мною до сих пор, если бы я родился не в России. Россия мне необыкновенно мила тем, что в ней я могу гораздо легче определять, каких авторов читали матери моих земляков. У нас лица для этого необыкновенно удобны. Особенно утешает меня выразительность лиц московских и киевских. По рельефности этих выражений я давно решил, что матери современных москвичей во время беременности или ничем себя не беспокоили, или же всего внимательнее просматривали “Московские полицейские ведомости”. Киевские же, наоборот, страдали всегдашним беспокойством и проводили время за “Сандрильоною”. Волынские матери читают календарь, издаваемый в Бердичеве отцами-кармелитами или бернардинами, орловские — “Евгения Онегина” и киевские святцы, а курские — киевские святцы и “Евгения Онегина”. Камень преткновения для меня всегда находился в Петербурге. Очевидно, что матери наехавшего сюда населения что-то читали; но что такое они читали, нося залоги супружеской любви, я этого никогда отгадать, верно, не мог. То же самое могу сказать и об окрестностях нашей милой столицы. Всякая поездка из Петербурга меня мучит, и я успокаиваюсь только в Москве, когда понесет съестным. Вот, например, теперь, в купе, которого 1/8 часть я приобрел за 14 сребреников, от Петербурга до Вильна, есть одна барыня, сидящая со мною нос против носа; немец, сидящий рядом с барыней; священник, сидящий рядом со мною против немца, и четыре француза. Когда они взошли и уселись — я не заметил, потому что уселся раньше всех и тотчас, усевшись, впал в то моральное и физическое бездействие, которое, как известно, итальянцы называют dolce far niente. Странность состава моей компании я заметил только тогда, когда вагон качнулся, и послышалось несколько прощальных возгласов: “adieu, прощайте, do zobaczenia!” Немец ничего не кричал, и этой скромностью заслужил некоторое мое внимание..."

О))) Лесков понимал юмор и Гейне!

Кобленц: там, где встречаются Рейн и Мозель

Кобленц: там, где встречаются Рейн и Мозель. Римляне возвели здесь крепость, франки – королевский двор, курфюрсты – замок, французы сделали Кобленц центром своего департамента на Мозеле, а Пруссия превратила его в «рейнский Потсдам», перенеся сюда управление Рейнской провинцией.

Галопом по Дюссельдорфу?

В красивых ландшафтах в Дюссельдорфе есть "лесное место" близ района Графенберг (Grafenberg). В 1909 году сюда перенесли открытую в Дюссельдорфе ранее в районе порта площадку для верховой езды (ранее Rheinwiesen). Две фахверковые трибуны старого ипподрома были просто переставили в Графенберг. Постепенно достроили новые здания, начиная с великолепных жоккейских весов 1913 года (теперь объект охраняется как памятник архитектуры), а также главные ворота и "тотализатор" - старое здание, где делали ставки, обе постройки датируются 1914. Позднее построенные трибуны (1920/21 годы) также являются частью исторического ансамбля. Современные трибуны, однако, возникли только 1989 году.

1956 год здесь побывал бывший премьер-министр Великобритании Уинстон Черчилль, чье замечание "все мошенники ходят на ипподром, но не все, кто пришёл на ипподром - мошенники", стало крылатым. В Дюссельдорфе Черчиллю, кстати не повезло: его конь по кличке "Притворщик" притворился слабаком. В 1949 году муж младшей дочери Черчилля Мэри Кристофер Сомс подарил пенсионеру скаковую лошадь, и с тех пор Черчилль стал выставлять на скачках собственных лошадей, наняв для них специального тренера. Любимый серый жеребец Черчилля по кличке Колонист II тринадцать раз выигрывал скачки, заработав своему хозяину почти 12 тыс. фунтов. Черчилль обычно бывал на ипподроме в дни, когда Колонист II участвовал в состязаниях, и приходил в восторг, когда тот побеждал.

30 августа - собачья тема - Dog-Event 18 - 20 сентября антиквариат "Жажда жизни" Lebenslust - Antikmarkt 26 сентября - концерт Lazy Beat Bones

Гуляли мы по Обербильку (это район города Дюссельдорфа)

"— Не видал ли ты остальных из моей команды?
Она с высоты его ладони оглядела мусорную площадку и окружающий ее газон.
— Смотри не вырони меня! На сегодня мне достаточно падения в эту отвратительную клоаку.
— Что это за падение?
— Ну, мое и моей команды. А все эта проклятая буря.
— Буря? — Ну да! Ты что, тугоухий? Она тряхнула локонами.
— Ну, ураган, который разыгрался здесь этой ночью. Такого ужасного урагана я не помню. Кстати, где я вообще нахожусь? Оливер, как обычно, спал глубоким сном и никакого урагана не заметил.
— На Кёльнерштрассе. О боги, он совсем тупой!
— Кёльнерштрассе — где это?
— В Обербильке.
— Это деревня?
— Нет, район города.
Валентирина постаралась обуздать свое нетерпение. Мягко, словно перед ней был душевнобольной, она спросила:
— Какого города?
— Дюссельдорфа.
Поверить невозможно! Этот рыжий (она восхищенно посмотрела на рыжие волосы Оливера, блестевшие на солнце) был больным на голову, она в жизни таких не встречала. При других обстоятельствах Валентирина нашла бы это забавным. Но не теперь. Оливер удивился, поймав восхищенный взгляд больших голубых глаз: девчонка разглядывала его шевелюру. Теперь она спросила еще мягче:
— В какой стране?
— В Германии.
Ну, хоть что-то. Итак, они приземлились в центре Европы, чертовски далеко от дома"

(да-да, вот такой длинный эпиграф!)

Гуляли мы по Обербильку (— Это деревня? — Нет, район города (с), который я назвала бы анти-центральным, но близким к центру.

Дюссельдорф-Обербильк

Дюссельдорф-Обербильк

Начало прогулки - от главного вокзала Дюссельдорфа - но там ступайте к "неглавному" выходу с названием Bertha-von-Suttner-Platz.

Этот район очень связан с железной дорогой, без неё его бы и не было, а были бы - как до середины 19 века - поля и леса (и много дичи). Там нет Старого города и построек старше 170 лет, главные особенности: сталь, прокат, особые памятники. Он рабочий, очень "ино-странный" (каждый третий житель - и ничего!) и покровителем этого района не случайно стал святой Иосиф (первая церковь района "Санкт-Йозеф" - постройки 1872 года).

Этот же библейский персонаж - "защитник" беженцев и лишённых родины (Покровитель всей церкви - "назначен" на новую должность с 1870 года; супругов и христианских семей, детей, молодежи, дев, сирот, воспитателей, беженцев и путешественников, заключённых и умирающих; рабочих и ремесленников (и почему-то дровосеков, инженеров, сапёров!).

Иосиф, “юридический” отец Иисуса. Он жил в Назарете, был плотником (Мт 13, 55). Там он обручился с Марией (потому и Иосиф-обручник). Он принял ее и жил с ней впредь в девственном браке ("брак Иосифа") (Мт 1, 8-25). Для переписи, которую кесарь Август по всей земле, т.е. во всей Римской империи, повелел провести, пошел также Иосиф с Марией в Вифлеем, город его отцов, где он явно имел земельную собственность или ему принадлежала, по крайней мере, часть поместья. Ввиду отсутствия лучшего пристанища, пришлось удовольствоваться хлевом, где Дева Мария и родила своего первенца (Лк 2, 1-7). По закону Моисееву он принёс в храме предписанную жертву (а ввиду бедности, ему было разрешено принести в жертву вместо ягненка двух голубок). После посещения волхвов он бежит (потому и покровитель беженцев) по указанию Ангела с Марией и младенцем в Египет, а через несколько лет, после смерти Ирода, получает возможность вернуться в свой родной город Назарет. Когда Иисусу было 12 лет, Иосиф взял его в первый раз на праздник Пасхи в Иерусалим и после трёх дней поисков нашел его в храме, сидящим посреди учителей и спрашивающим их.

После этого Иосиф больше не появляется в Евангелиях. Общепринято считать, что он скончался ещё до публичного выступления Христа. Евангелие также не сообщает ни единого им сказанного слова. Из этого можно заключить, что он был, по своей сущности, весьма скромным и сдержанным человеком, который, не произнося ни слова, подчинялся каждому указанию свыше и своей совести.

Итак, в прошлый "субботник" предлагалось отправиться гулять по Дюссельдорфу со смыслом и по неведомым туристам местам с целевой установкой "горожанам надо знать больше", вот для этого мы и пошли в район, который называют "Золушкой", или "терра инкогнита". Именно такой "террой" местные считают Обербильк, что в километре от Кё, но "заключён" в треугольник (не бермудский, а железный): между железной дорогой, другой железной дорогой и ещё одной железной дорогой.

Посмотрели на одну из двух неоготических католических церквей, перед которой "прочитали" историю рабочего района в бронзе и разобрали знакомый почерк скульптора. Кто догадывается, о ком речь? Он, кстати, там же и живёт-работает. Нашли его его дом. Вместо двух часов прогуляли три с половиной (2 километра) за вокзалом в промышленном районе Дюссельдорфа 19 века. Теперь здесь живут многчисленные иностранцы, есть Пушкин (в бронзе), Московская улица, Варшавская и Хайфа, 3 железнодорожные станции (кто бы удивлялся) и 4 (четыре!) станции подземного транспорта. А мы - пешком.

Район на юге граничит с "Народным" парком (куда мы ходили летом прошлого года), где можно продолжить гуляние самостоятельно и это будет нестандартная пограмма "простого человека и нетуриста" на целый день.

А в следующем репортаже смотрите кадры, сделанные в за*железно-дорожном Дюссельдорфе-Обербильке. И читайте отрывки из прекрасной книги.

О материальном - про свинец

О материальном - про свинец

Эпитет «свинцовый» означает тяжесть в прямом или переносном смысле; иногда же он указывает на угрюмый сине-серый цвет.

Вот вам синего и серого. Свинца, но не угрюмого :-)

Read More

Почитать

Для автора собор – это мечта, какой он был и для романтиков, но только Зедльмайр – настоящий ученый, замечательный философ и историк искусства, оказавшийся, "не в ладах с веком".  Sedlmayr H. Die Entstehung der Kathedrale (Zürich, 1950)"Эта книга сама строит собор, восстанавливает руины"

Read More

Гюнтер Грасс: глава "1910" и "толстая Берта"

Сначала предпосылки. 19 век. Из учебника:

"Значительным препятствием для процесса индустриа­лизации в Германии была политическая раздробленность этой страны. Ситуация значительно улучшилась после объединения немецких земель в 1871 г. Крупнейшим про­мышленным районом Германии становится Рурская область, где находились значительные месторождения угля высокого качества. Впоследствии здесь была основана ком­пания Круппа, являвшаяся ведущим производителем ста­ли в Германии. Другой промышленный центр страны рас­полагался в долине реки Вуппер. В начале века он полу­чил известность за счет производства хлопчатобумажных тканей, добычи угля и железной руды. Именно в этом районе Германии для производства чугуна вместо древес­ного угля впервые стал использоваться кокс.

Это про регион, окружающий Дюссельдорф. И в нём - город Эссен, который ещё называют "городом Круппов". У Круппов была Берта (1886 - 1957, внучка Альфреда Круппа, «пушечного короля», который в своё время вывел фирму в лидеры).

А была ещё у Круппов "Большая Берта" - названа по имени Берты Крупп - самая большая осадная пушка времен Первой мировой войны, построенная в Германии; спроектирована в 1904 году, построена в 1914 году на одном из заводов Круппа в Эссене.

Калибр орудия 420 мм, вес снаряда 820 кг, максимальная дальность обстрела 15 км. Всего было выпущено 30 подобных орудий. Так вот эту выпускавшуюся в годы Первой мировой войны 420-мм гаубицу крупповцы называли Большой Бертой, или Толстой Бертой (Dicke Bertha).

А теперь как этот фрагмент истории Германии отражён в главе "1910" - Мое столетие (переводчик Софья Львовна ФридляндГюнтера Грасса: - рассказ одной "толстой Берты" и, может быть, ещё одна версия названия той гаубицы:

"Ну, теперь я вам расскажу, почему здешние парни из-за того, что звать меня Бертой и вообще я из себя довольно полная, привесили мне эту кличку. Жили мы тогда в заводском поселке. Квартира была от завода и очень близко. Зато весь дым тоже нам доставался. Но когда я начинала браниться, потому как белье снова, пока сохло, все стало серое, а мальчишки кашляют без передыху, отец повторял: «Да будет тебе, Берта. Кто работает у Круппа на сдельной, тому надо поспевать на работу вовремя, как штык». Ну мы и жили тут, до последнего времени, хоть и тесновато было, потому как заднюю комнату, которая выходила на крольчатник, пришлось уступить двум холостякам, их еще называют нахлебники, а для швейной машинки, которую я на свои кровные купила, места и вовсе не осталось. А мой мужик, он знай себе говорит: «Да брось ты, Берта, главное дело, крыша не течет».

Сам он работал в литейном цеху. Отливали они там пушки. Со всеми причиндалами. До войны оставалось года два от силы. Так что работы у них хватало. И отлили они такую хреновину, которой прям все гордились, потому как такой громадины еще свет не видел. А в нашем-то поселке многие работали на литье, и оба наших нахлебника тоже, стало быть и разговор об этом шел все время, хотя это считалась вроде как тайна. И они все никак не могли довести эту пушку до ума. Она должна была получиться вроде мортиры. Это такие короткие. Калибр считался точно сорок два сантиметра. Но отливка все не удавалась и удавалась. И вообще дело тянулось и тянулось — конца и краю не видать. Но отец знай себе говорил: «Если ты спросишь у меня, я тебе так скажу: это мы еще успеем, пока всерьез дойдет до дела. Ну, ты ж Круппа знаешь, захочет, так продаст ее русскому царю».

А потом и впрямь дошло до дела, через несколько лет, но они и не подумали ее продавать, а издаля стрельнули из этой пушки прямо по Парижу. И называли ее повсюду «Толстая Берта». Даже там, где про меня и слыхом не слыхали. Это просто литейщики из нашего поселка назвали ее так в честь меня, потому как в поселке-то я была сама толстая. Мне это вовсе и не понравилось, что обо мне разговоры пошли, но мой мужик и говорит: «Это ж они не со зла». А я эти пушки на дух не переносила, хоть мы с них и жили у Круппа-то. И если вы меня спросите, скажу прямо: жили не сказать чтоб плохо. У нас по поселку даже куры бегали, и гуси тоже. А в закуте почти у каждого стояла свинья. А по весне даже и кролики…

Только в войне с нее большого проку не было, с ихней толстой Берты. Французы-то поди со смеху помирали, когда она опять стрельнула мимо. А мой мужик, которого Людендорф под конец загреб в ландштурм, из-за чего он и стал у меня калекой, и стало быть нам нельзя было оставаться в поселке, а можно только снимать беседку на мое сбереженное, он мне всякий раз говорит: «Да будет тебе, Берта, по мне можешь и больше истратить, главное, чтобы ты у нас здоровенькая была»".