Лето 2023, послесловие (три года или 73 месяца пролежало в черновике)
/Всегда старайся сначала подумать, а потом лучше промолчи.
— Айзек Азимов, из книги «Я, робот»
Вот и я: много думаю (и сначала, и после) и молчу. Но: лето прошло, фотографировала чуть, оставлю "на память" кое-что здесь - молча, без (собственных) слов - "нет слов, одни эмоции"…
"Попробую описать один мой самый что ни на есть обычный день. Необычных, значительных дней у меня нет. Да и не так чтобы особенно и хотелось. «Жить тебе в интересное время», — говорят китайцы, когда хотят пожелать ближнему что-то очень уж нехорошее" (с)
- это эпилог, начало первой главы - из книги "Один день в невидимом доме", которую час назад взяла в руки...
Вот мои мысли на сегодня:
ужасающая несправедливость - продолжающаяся война, которую земляне не предотвратить, ни - до сих пор!!! - остановить не смогли, много утрат в последние месяцы, даже годы, - всё придавило и сковало (морально и физически именно так себя чувствую)
лето сменило весну, казалось бы - живи и радуйся, не получается (а ведь осознаю, что мне просто повезло с местом, где я живу - в сравнении со многими...))
16 июня 2023 - 🌡️ в Дюссельдорфе жарко
Городскими властями в этот день в фб указывается на карту интересных мест: https://maps.duesseldorf.de/kuehle_orte
Где знаком “снежинка” (!) ❄️ показаны 29 тенистых зеленых зон, 61 водная игровая площадка, 13 питьевых фонтанчиков, 32 станции «заправки» питьевой водой, 15 купален и кондиционированные или прохладные здания, в том числе 30 музеев, 32 библиотеки и (!) 113 церквей.
Экскурсии летом - только у воды (по берегам Рейна)))
Как-то вышла по делам (не всегда смогла себя заставить) и видела, даже восторгалась цветением в парке (да и по дороге, просто у каждого дома что-то прекрасное есть, даже полевые цветы вдоль проезжей часть очень красивы), фотографировать смогла, а вот "поместить их в альбом" не в состоянии
Как-то перебирала немецкие книги в своей домашней библиотеке (а я её продолжаю пополнять, старая привычка) и остановила свой выбор на таких строках (очень понравились все слова, так как они из моей жизни, о которой так трудно стало рассказывать(((
Нашла в сети русский перевод (с венгерского!) той книги на немецком, которую автор сам "переложил" с венгерского оригинала, написанного в 1967 году, начало такое:
Предисловие
Когда дом только строился — сколачивался, наподобие деревянного ящика: ножовка, молоток, гвозди, — между ним и проходившей мимо дорогой не было ничего, лишь трава, папоротник, дикие цветы. Полоса земли, шириной шагов триста, просматривалась насквозь. Сосед мой живет немного дальше, и он видел, как вечером, ложась спать, я задуваю свечу, как утром иду к колодцу умыться.
С тех пор минуло пятнадцать лет. Такой срок, по крайней мере для растений в Южной Америке (для арестантов — везде), — время немалое. В краю, где весна лишь на две-три коротких недели перемежается осенью, которая зовется зимой словно в насмешку, воткнутая в землю веточка за пятнадцать лет превратится в развесистый платан. Катальпа с ее огромными листьями сама по себе может укрыть целый дом. Деревья в джунглях приноровились расти быстро, чтобы сквозь сплошную зеленую массу пробиться к солнечному свету. Даже ореховое дерево из Китая и европейский (то есть персидский) персик научились тут поспешать. Мимоза же способна вымахать здесь в два раза выше, чем на холмах вокруг Рима.
Словом, деревья выросли и закрыли мой дом отовсюду. Ранним утром на него отбрасывают тень эвкалипты у ограды. За домом апельсины и мандарины ветвями уже достают друг друга; появись у них такое желание, они спокойно могли бы обмениваться плодами. Бамбук, посаженный в болотце возле дороги, превратился в непроницаемую изгородь. С какой стороны и когда бы на мой дом ни смотрели, увидеть его не удастся.
Недавно один мой старый друг, оказавшись в здешних краях, стал спрашивать, как меня найти.
— Найдете в два счета, — ответил первый же встречный. — Тут он, недалеко живет, в том доме, который не видно.
/.../
У траппистов есть правило: никто не должен класть еду из общего блюда в свою миску. За трапезой монах отрезает хлеб не себе, а тому, кто сидит рядом; ему же наливает воды в стакан. Каждый должен думать о том, чтобы его сосед встал из-за стола сытым. Ведь если ты позаботишься о собрате, сидящем справа, то можешь быть спокоен: провидение Божие и собрат, сидящий слева, наполнят и твою миску.
/.../
С тех пор как загустели кроны деревьев, вытянулись вверх пышные георгины, в сплошные заросли сплелась спаржа — следить за всем этим стало очень нелегко.
Было, конечно, время, когда любой и каждый днем и ночью мог видеть, где я и что я. Ночью я спал под мостом, днем сидел где-нибудь на тротуаре или бродил по улицам. Днем и ночью сопровождало меня Равнодушие (именно так, с большой буквы), и никому, хотя бы в той степени, какую можно обозначить вопросительно поднятой бровью, не было абсолютно никакого дела до моей частной жизни.
Теперь же на меня смотрит не равнодушие, теперь на меня взирает общество. У общества есть права. Оно задает вопросы. Оно проявляет живой интерес. Общество вываливает на стол индивида кучу больших и малых вопросительных знаков. Даже если он ничего не просит, ни на что не претендует, он все равно получает анкету для заполнения, и горе тому, кто собирается пересечь какую-то, видимую или невидимую, границу! Горе тому, кто окружает границей свое бытие! Зачем он это делает? Что он задумал? Чего хочет? Почему молчит?
Мы живем в такие времена, когда, надо думать, даже в статуе Свободы есть подслушивающие устройства: они записывают, что говорит человек, который сюда взобрался и смотрит из ее глазниц на окружающий мир.
Вероятно, соседи мои правы. Нечего мне прятаться от общества. Вот почему я сам решил рассказать, чем я занят с утра до вечера, с той минуты, когда выхожу бороться со своими муравьями, и до момента, когда поднимаю глаза, чтобы полюбоваться своими Млечными Путями. Дни мои подобны друг другу, как подобны друг другу трапписты, одинаково молчаливые, в одинаковых белых хабитах с капюшонами. Их движения, их поступки определяет один и тот же устав; в сандалиях одного и того же фасона шагают они в Царство Небесное.
Таковы и мои дни. Рассказав историю одного, я расскажу обо всех".
Это из материала об Александре (Шандоре) Ленарде и его книге "Один день в невидимом доме", перевод с венгерского Юрия Гусева / Опубликовано в журнале Иностранная литература, номер 6, 2018 / - там ещё такие прекрасные слова "От переводчика":
"Нечасто бывает, чтобы в каком-то знакомом месте — допустим, в квартале города, в котором ты живешь и который вроде бы знаешь вдоль и поперек, — вдруг обнаружилось настоящее (скажем, архитектурное) сокровище. Ты стараешься почаще проходить мимо него, по пути это или не по пути, постоянно думаешь о нем, восторженно рассказываешь о нем знакомым, уговаривая их обязательно сходить и взглянуть на это чудо…
Так бывает и в литературе. Настоятельно посоветовал мне почитать Шандора Ленарда совсем не официальный и не полномочный представитель венгерской культуры в Москве Петер Шиклош; он же дал мне книгу Ленарда. И за этот совет я ему невероятно благодарен. Ленард — уникальный человек и уникальный, ни на кого не похожий писатель и мыслитель. К тому же пишет он так просто и так увлекательно, что его просто-таки хочется переводить.
Венгры и сами «открыли» для себя Шандора Ленарда в какой-то мере случайно — это немного смягчает мою вину за то, что я его до сих пор не знал. Но теперь вот знаю — и рекомендую всем, кто ценит настоящую литературу и благородство духа".
А поэтому вот я оставляю вместо картинок прекрасных цветов ссылку - там об этом (с необычной биографией) авторе есть интересное: Главы из книги «Долина на краю света и другие истории».
“Иногда - редко - бывает, что в город влюбляешься сразу, с первого если не взгляда, то дня.
У меня есть любимый город - с первой нашей встречи. Он не единственный, но с ним это, несомненно, была моментальная любовь - думаю, навсегда.
И бывает, что когда тебе тяжело, когда на душе погано, то именно этот город вдруг обнимает тебя - руками друзей, которые тебя там любят и помнят, или новых людей, которых вдруг там встречаешь и понимаешь, что очень близки. И город утешает тебя - старыми любимыми местами, покоем, который оттого, что все понятно и известно, что каждое место знакомо и любимо, и даже то, что не нравится - уже давно изучено и поэтому скорее смешит, чем злит. И город подкидывает тебе новые возможности, челленджи, чтобы отвлечь тебя от мрачных мыслей и показать перспективы. /…/
Лилия, которая вернулась в Дюссельдорф этим летом (и мы встретились), пишет: “Мой Дюссельдорф (простите, Tatjana Schön,за заимствование - и с благодарностью Вам за то, что Вы, несомненно, большая часть моей любви к Дюссельдорфу)”.
Про то, как мои немцы приглашают к себе на ужин и про Бернда - публиковала фоторепортаж от 25 Июня 2009 года, давно, "в прошлой жизни"…
В эту июльскую субботу, после ужина, позвонил Бернд и мы очень жизнерадостно (насколько это сейчас возможно) побалагурили и договорились о встрече недели через две, не позже). Мы часто и регулярно с ним разговаривали, даже если виделись редко...
В воскресенье утром, мы завтракаем - звонок, в дисплее: Бернд Клевер, снимаю трубку: "Привет, Бернд, что..." А мне сообщает его подруга: Бернд умер этой ночью.
Осталось много воспоминаний и нежелание думать, что уже не побалагурить с Берндом.
Воспоминания - когда (10 лет прошло) было - незабываемо здорово - во время подготовки и проведения дамской программы в Дюссельдорфе. Неповторимый званый ужин в частном стильном доме - достойный финал...
У Бернда - R.I.P.
"красиво (и ярко-разнообразно-насыщенно) жить не запретишь"
http://mydusseldorf.squarespace.com/.../mart-2013-3-x-6...
«Я приготовлю идеальный интернациональный ужин для милых дам!» - пообещал Бернд.
И приготовил:
«Средиземноморские вариации» - закуски
*****
Тайский суп с карри и морские гребешки на зелёной веточке
*****
Пенный лосось&маскарпоне, украшенные салатом
*****
Мясное блюдо – «пасётся» у картофельной горки с трюфелем, с карамелизированной брюссельской капустой и с чили-шоколадным лужицей-соусом
*****
Крем-Брюле
Было ещё в планах "Манго-Страсть со свежими фруктами...
Разговаривала с братом и погружала его в воспоминания (которые смогла сохранить "и на его долю"). Говорили про книги. Сегодня - я его "унесла" в эпистолярный жанр - весь день читала мамины письма (1991-2004, плакала, смеялась и плакала - мама забавно излагала всё и столько любви, преданности и естественности в этих письмах) и рассказала ему (зачитала 2 из 1991-го, которого он и не помнит уже... Вот не могу теперь спать - как с мамой весь день провела, не могу остановиться вспоминать. В одном из писем мама как-то очень осторожно откликается на мою открытку из НЙ.
А теперь посреди ночи у меня всплыло воспоминание о книге, зачитанной в детстве. Встала (всё равно не могу заснуть) и набрала нужного автора и название книги (помню, что синяя обложка была):
"Нью-Йорк всегда был Меккой для туристов и всех, кто искал развлечений, а в 1998 году он еще больше, чем когда бы то ни было, оправдывал свою репутацию. Родители Глории знали это и использовали, как только могли.
Выполняя требование жены, Джордж Вестон оставил дела на целый месяц, чтобы провести это время, как он выражался, «развлекая Глорию до последней возможности». Как и все, за что брался Вестон, это было проделано деловито и с максимальным эффектом. Месяц еще не прошел, как было испытано решительно все.
Глория побывала на крыше Рузвельт-Билдинг и с высоты в полмили с трепетом смотрела на зубчатую панораму крыш, уходивших вдаль, до самых лугов Лонг-Айленда и равнин Нью-Джерси. Они посещали зоопарки, где Глория, замирая от страха и блаженства, разглядывала «настоящего живого льва» (она была немного разочарована, увидев, что его кормят сырыми бифштексами, а не людьми, как она ожидала) и настоятельно требовала, чтобы ей показали настоящего кита.
К их услугам были все приманки музеев, парков, пляжей и аквариумов.
Глория плавала вверх по Гудзону на пароходе, построенном в стиле веселых 20-х годов. Она летала на экскурсию в стратосферу, где небо становилось темно-фиолетовым и на нем загорались звезды, а туманная земля далеко внизу казалась огромной вогнутой чашей. Она погружалась на подводной лодке со стеклянными стенами в глубины пролива Лонг-Айленд, в зеленый, зыбкий мир, где причудливые морские существа разглядывали ее сквозь стекло и неожиданно, вильнув хвостом, уплывали. Еще одна сказочная страна, пусть более прозаическая, открывалась перед ней в магазинах, куда ее водила миссис Вестон..."
Это НЙ, предвиденный Айзеком Азимовым из новеллы «Робби» (Robbie, 1940) - попавшей в «Я, робот» (англ. I, Robot) — сборник научно-фантастических рассказов Айзека Азимова, опубликованный в 1950 году. Повествование сборника построено в форме интервью с доктором Сьюзен Келвин в 2057 году. Там незадолго до рождения этой Сьюзен Келвин (1982 год) закончилась мировая война (вместо олимпиады 1980-ого, наверное))
Текст неоднократно переиздавался и переводился на многие языки. Впервые переведён на русский язык и издан в 1964 году (переводчик Алексей Иорданский), за исключением рассказов «Выход из положения» и «Разрешимое противоречие», которые переведены позднее.
Корпорация iRobot (реальная) использует название этого сборника рассказов как торговую марку выпускаемых ею автоматических пылесосов - у меня такой есть.
"Я не знаю точной даты своего рождения. Я родился в России вскоре после революции — царил хаос, никто никого не регистрировал, и несмотря на то, что, конечно, у меня есть день рождения, я совсем не уверен в том, что я родился именно в этот день".
"История достигла точки, когда человечеству больше не разрешается враждовать. Люди на Земле должны дружить. Я всегда старался это подчеркнуть в своих произведениях… Не думаю, что можно заставить всех людей любить друг друга, но я желал бы уничтожить ненависть между людьми. И я совершенно серьёзно полагаю, что научная фантастика есть одно из звеньев, которые помогают соединить человечество. Проблемы, которые мы поднимаем в фантастике, становятся насущными проблемами всего человечества… Писатель-фантаст, читатель фантастики, сама фантастика служат человечеству"
- Исаак Юдович Азимов скончался в 1992 году в Манхэттене, Нью-Йорк, США.
Читаю ленту, а там - «Развал России неизбежен» — Борис Акунин с Оуэном Мэтьюзом | Проклятые вопросы, ютуб ZIMA MAGAZINE.
Вот так всегда: появлятся (из "разговора с книгой" - см. предыдущий пост) вопрос, за ним следует ответ.
А иллюстрация - та книга, которю я сейчас читаю (издана в Израиле, куплена мной в Германии).
Проклятые вопросы каждый может посмотреть в ютубе (просто по названию), а я передам научно-статейные факты об авторе "Антисоветского романа".
Отрывок №1
"Постоянство темы России в творчестве О. Мэтьюза объяснимо и тем, что на протяжении всего ХХ в. Россия находилась на магистрали истории. Катастрофические общественные сдвиги — революция, построение так называемого социалистического общества, сопровождавшееся уничтожением российского крестьянства, массовые репрессии и пр. - все это произвело шоковое впечатление на О. Мэтьюза, тем более что непосредственно затронуло историю его семьи; темы и материал его книг для него самого (как и для его британских читателей) были настолько «взрывными», что даже не требовали «литературного приема» (что, видимо, соответствовало его дарованию и опыту работы).
Ключевой для понимания мировосприятия писателя, его этических и эстетических предпочтений является первая книга «Дети Сталина. Три поколения любви и войны» (2008), которую он называет «повествованием о России» - стране, «создавшей его семью и чуть ее не уничтожившей». В книге три взаимосвязанных «сюжетных пласта»: история любви родителей писателя - Мервина Мэтьюза и Людмилы Бибиковой, которые встретились в Москве в 1964 г.; история его советского деда - Бориса Львовича Бибикова; его собственные впечатления от России в разные периоды, главным образом в 1990-е годы. Книга имела большой успех в Великобритании и за ее рубежами, была переведена на 28 языков, в том числе и на русский (2010). Рецензии о ней сразу же появились в ведущих британских и американских газетах The Times, The New York Times, The Guardian и др. По мнению английского литературного критика Кристофера Харта, О. Мэтьюзу удалось на основе истории своих родителей, деда и своей собственной воссоздать историческую хронику жизни в СССР. А по словам британского писателя Саймона Кэллоу, в книге описано чудо: ведь самое поразительное в жизни ее персонажей - то, что они выжили, но и это еще не все - главное в том, что они, пережив кошмар, стали свидетелями исторических перемен и, в конце концов, теперь летом спокойно пьют чай в английском саду.
Мать писателя, Людмила, родилась 26 января 1934 г. Ей было три года, когда ее отца, а вслед за ним - и мать посадили в тюрьму. Так она и ее старшая 12-летняя сестра Ленина «внезапно оказались одни в мире, страшном и непонятном», стали «изгоями». Сотрудники НКВД привезли их в симферопольскую тюрьму для малолетних преступников, их хотели распределить по возрастным группам, но Ленина, упав на колени, умолила не разлучать их, и они попали в детский дом в Верх-неднепровске. Когда началась война, 16-летнюю Ленину с другими подростками отправили копать траншеи. В детдом она не вернулась и не знала, что случилось с ее семилетней сестрой. А Людмилу, когда линия фронта в начале октября 1941 г. приблизилась к Верхнеднепровску, вместе с другими детдомовцами перевезли на двух больших плотах на другой берег Днепра, и в Запорожье они влились в огромный поток беженцев, идущих на восток. Зимой 1942 г. Мила попала в детский дом в Соликамске (Пермский край). Там царили «волчьи законы: дети отчаянно дрались друг с другом за кусок хлеба, и она поняла тогда, что для физически слабого человека единственный способ выжить - сильный характер».
Ленина сумела добраться до Москвы и нашла там брата отца — Якова, генерал-лейтенанта авиации. Выполняя поручение друга дяди, еще одного генерала, привезти из детского дома в Соликамске его сына, Ленина неожиданно обнаружила там и свою сестру Милу «без передних зубов, с раздутым от голода животом». Дядя Яков устроил Людмилу в детский приемник-распределитель в Даниловском монастыре для детей номенклатуры, где кормили вкусно и сытно продуктами из Америки, а потом она попала в детдом в Малаховке. Голод оставил в ее душе неизгладимый след и «память о нем преследовала ее всю жизнь».
По мнению О. Мэтьюза, девочки выжили благодаря природной гибкости детской психики и умению жить одним днем. Миле помогало отсутствие воспоминаний о прошлом, образы раннего детства были смутными: ей не с чем было сравнить свою жизнь, и «она воспринимала мир таким, каков он есть». В конце 1945 г., когда Миле должно было исполниться 11 лет, ее выписали из детдома в Малаховке. Жить в однокомнатной квартире сестры, к тому времени вышедшей замуж, она не могла, и ее устроили в подмосковный детский дом в Салтыковке - под Москвой, - там «ей было хорошо». В 1953 г. она с серебряной медалью окончила салтыковскую школу и поступила на исторический факультет МГУ им. М.В. Ломоносова, что после смерти Сталина стало возможно, несмотря на ярлык «дочь врага народа». Она жила в общежитии на Ленинских горах, много читала, увлекалась балетом. Среди ее однокашников были будущий российский политик и историк Юрий Афанасьев и паренек из Ставрополя с сильным южным акцентом - Михаил Горбачев. В 21 год она впервые в жизни получила маленькую комнатку - семь метров в коммуналке в Староконюшенном переулке близ Старого Арбата. Ее взяли на работу в Институт марксизма-ленинизма. Людмилу вырастило советское государство, и позднее она призналась сыну: «Я знала, что такое партия, Сталин, народ, но никогда не понимала значение слова "мама"» . Однако уже в университете ей и ее друзьям было свойственно ироническое отношение к советской жизни.
Когда Миле было 29 лет, «будто посланный Богом, возник высокий, стройный иностранец Мервин, мечтательный, застенчивый русофил с длинными тонкими пальцами, <...> удивительно порядочный и невинный, <...> безумно влюбленный в Россию». Он придал смысл ее жизни, помог ей забыть сиротское детство и одиночество - стал ее «спасением». А он нашел в Миле то, что любил в России, - «огонь и страстность».
Мервин родился в 1932 г. в рабочей семье в Суонси, в Южном Уэльсе. Его отец был человеком жестоким и эгоистичным, часто унижавшим сына. Так что с Милой Мервина связывали еще и воспоминания о детстве без родительской любви. Когда он был подростком, у него возник интерес к русскому языку. Этот выбор, определивший всю его жизнь, он позднее объяснял сыну тем, что русский был «крайне экзотическим» - языком другого мира, совершенно чуждого жизни в Суонси. Хотя вполне возможно, что этому выбору способствовал и распространенный в Великобритании, особенно в рабочих, лейбористских, кругах миф об СССР как стране воплощенной утопии. В 1950 г. Мервин поступил на только что открывшийся русский факультет Манчестерского университета, с отличием его окончил, и ему рекомендовали продолжить обучение в Оксфордском университете - в новом колледже Св. Екатерины, предназначенном «для обучения молодых людей из Южного Уэльса с блестящими способностями». После двух лет учебы ему предложили должность младшего научного сотрудника в престижном оксфордском колледже Св. Антония, где преподавали лучшие британские специалисты по СССР. Летом 1957 г. Мервину удалось поехать в Москву (что в предыдущие 20 лет было немыслимо - для всех, кроме дипломатов и немногих журналистов) на Всемирный фестиваль молодежи и студентов, ставший «опьяняющим погружением в мир», который прежде он изучал лишь по учебникам. Там Мервин испытал такой подъем, что почти не спал, хотя ему и не понравилось коллективное исполнение песен и размахивание флагами на стадионах, «заполненных веселыми комсомольцами». В 1958 г. Мервину удалось получить работу в научном отделе Британского посольства в Москве. Как замечает О. Мэтьюз, поколение его «отца выросло на остром идеологическом разломе, расколовшем мир пополам». Сотрудникам Британского посольства Москва казалась «сердцем тьмы»: каждый их шаг отслеживался сотрудниками КГБ в штатском, что придавало «остроту жизни». К нему был «приставлен» Вадим Попов, сотрудник Министерства высшего и среднего образования, приглашавший Мервина в рестораны, а тот, не вполне сознавая, что «играет с огнем», с радостью «украдкой покидал дипломатический квартал и отправлялся в запретное, но неудержимо привлекательное путешествие по прокуренным, шумным цыганским ресторанам-поплавкам на Москва-реке со скверной кухней, ужасной музыкой и настоящими русскими». Как-то раз, по просьбе оксфордского друга, Мервин сделал в Ленинке фотокопии ранних текстов Пастернака, подложил их в диппочту - незарегистрированные вложения обнаружили, он получил выговор, и вскоре стало понятно, что «надо уходить». В лондонской «Таймс» как раз появилось объявление о программе обмена студентами между СССР и Британией. Сначала советский МИД отказал Мервину, но Вадим помог - и он оказался в МГУ. Вадима сменил «научный референт» Алексей, устроивший Мервину в апреле 1960 г. поездку в Сибирь и на Байкал, где произошла первая попытка «вербовки» его в агенты КГБ, однако он наотрез отказался, заявив, что не может предать родину, быстро собрался и уехал в Оксфорд.
Через три года, в конце лета 1963 г., ему удалось поехать в Москву по очередному обмену студентами с МГУ. Он наивно решил, что «старое забыто», и вскоре записал в дневнике, что 28 октября 1963 г. познакомился с девушкой, «совершенно очаровательной и интеллигентной, с очень сильным характером». Это была Мила. Вечером 27 марта 1964 г., ужиная в ее комнатушке в Староконюшенном, Мервин сделал ей предложение. На следующий день во Дворце бракосочетаний на улице Грибоедова, где регистрировались браки с иностранцами, им назначили дату - 9 июня. Но в мае КГБ подстроил Мервину ловушку: он попросил приятеля продать костюм в комиссионку, где принимали вещи только по советскому паспорту. Когда он пришел к приятелю, его забрали в милицию и обвинили в спекуляции. Последовали встречи с Алексеем и его начальником: ему вновь предложили «сотрудничать», и он снова отказался. А вскоре получил извещение: бракосочетание аннулируется, поскольку против него возбуждено уголовное дело (что не соответствовало действительности). Мервин бросился к лидеру британских лейбористов Гарольду Вильсону, который как раз был в то время в Москве (остановился в «Национале»), и попросил его поговорить с Хрущевым - тот вежливо, но твердо отказал. А вскоре Отдел виз и регистраций (ОВИР) потребовал, чтобы Мервин покинул страну, поскольку у него была просрочена виза, и 21 июня 1964 г. Мервин и Мила горестно расстались во Внуково.
Вернувшись в Лондон, Мервин начал действовать: он поехал в Швецию - в Гётеборг, чтобы встретиться с Хрущевым, но тот уже уехал в Стокгольм, где пробиться к советскому лидеру Мервину не удалось. Британские газеты много писали о деле Мервина и Милы. Мервину советовали быть реалистом и оставить Милу, но, как комментирует О. Мэтьюз: «Мервин не мог быть реалистом, это противоречило его характеру. К тому же, подозреваю, в России он успел заразиться русским иррационализмом и максимализмом, а также <...> истинным парением духа в ситуации, когда с реальностью невозможно смириться - в понимании русских быть реалистичными подразумевало капитуляцию». Мервин не раз обращался в британский Форин-офис лично или через членов парламента, требовал разрешения своей проблемы, вызывая недовольство чиновников назойливостью, тем более благоприятный результат, на их взгляд, был невозможен. С карьерой в Оксфорде было покончено, и осенью 1965 г. ему пришлось стать преподавателем Ноттингемского университета, который, по его словам, в рейтинге британских университетов «находился почти на самом дне». Два раза Мервину удалось приехать в СССР из Финляндии и Чехословакии по краткосрочным визам, слегка варьируя свою фамилию. Во второй раз его поймали и выслали. Но он не успокаивался, продолжая надеяться на позитивное решение своей проблемы в общем контексте борьбы, развернувшейся между советскими и британскими спецслужбами во второй половине 1960-х годов: 26 апреля 1965 г. КГБ арестовал Джералда Брука, молодого преподавателя (знакомого Мервина по МГУ), который привез в Москву антисоветские листовки; его арестовали на московской квартире агента эмигрантской политической организации НТС (Народно-трудовой союз), судили и приговорили к пяти годам лишения свободы. Брука использовали как «разменную монету»: его хотели обменять на супругов Питера и Хелен Крогер (Коэн), американских коммунистов и советских шпионов, осужденных в Великобритании на 20 лет тюрьмы за шпионаж. Расчет Мервина оказался верным: в июле 1969 г. его вызвали в Форин-офис и сообщили, что, как только Крогеры окажутся на свободе, он может получить визу в СССР. Через несколько дней в Англию вернулся Брук. 30 октября 1969 г. Мервин и Мила поженились во дворце бракосочетаний на ул. Грибоедова.
Что касается Людмилы, то после высылки Мервина в 1964 г. она подверглась публичному осуждению - прежде всего со стороны партийных органов, за связь с представителем «капиталистического мира», - тем более что она работала в престижном и идеологизированном Институте марксизма-ленинизма. Но директор института сочувствовал ей и устроил перевод в Фундаментальную библиотеку общественных наук (ФБОН), известную своей либеральной атмосферой: ее новые коллеги оказались людьми молодыми, независимыми, позволявшими себе спорить о том, «рухнет ли советская власть еще при их жизни»].
В лондонском доме родителей писателя - Олдерни-стрит, 7 (Пимлико) в мансарде хранится сундук с сотнями писем его родителей. Почти шесть лет они переписывались ежедневно, порой дважды в день. В их письмах О. Мэтьюз отмечает различие типов их характеров, обусловленное различием взрастивших их культур. Мила писала неистово и страстно, Мервин сдержанно и корректно: в полном соответствии с полученным воспитанием он «подыскивал слова для выражения высоких и пылких чувств, втискивая их в узкие рамки вежливости». О. Мэтьюз считает, что огромное влияние на характер Милы оказала ее убежденность в том, что человек может преодолеть любые препятствия, даже кажущиеся непреодолимыми, - советское воспитание внушало ей это с детства, и парадокс заключался в том, что с этой убежденностью она восстала против воспитавшей ее советской системы.
В Лондоне Мила впервые в жизни впала в депрессию. В письмах сестре она жаловалась на тоску по родине. После стольких лет ожидания и жертв, принесенных на алтарь любви, обычная повседневная жизнь вызывала разочарование. Сыграв свои роли в великой драме и выиграв «сражение», они обнаружили, что «труднее всего стать просто людьми». Мила делала переводы и преподавала в Сассекском университете. Как замечает О. Мэтьюз, в отсутствие «необходимости сражаться за личное счастье мама обратила всю энергию на мужа и детей и <...> зачастую я с трудом выносил бурный натиск ее слишком страстной любви и заботы. Для моей мамы, этой эмоциональной динамо-машины, в доме на Пимлико было тесновато», ей были присущи «необыкновенная целеустремленность и бескомпромиссность, и она всегда стремилась изменить жизнь к лучшему»".
(Красавченко Т.Н. Британский писатель Оуэн Мэтьюз и Россия)
Читаю город (это к фото). Или: кто-то разговаривает со мной через книги.
Ходила по делам и в магазин, рядом с ближайшей церковью - книжный шкаф (в последнее время я не прохожу мимо них, не подыскав книгу, или 2, или три))) Так вот, в последний раз одна среди трёх выбранных была "Москва-Вавилон" на немецком Moskau-Babylon - написана английским автором, имя его Мэтьюз Оуэн. Описываемое время - начало 90-х. О, подумала я, возьму для мужа (он прочитал, но не стал делиться мнением(( Пока муж читал, я решила посмотреть, что ещё этим автором написано (обратила тут же внимание, что всё про Россию)...
"...роман «Московский Вавилон» (Moscou Babylone, 2013, опубликован на французском, немецком и чешском) - о московском опыте жизни писателя в 1990-х годах" - это я нашла статью (научную) и цитирую: Красавченко Т.Н. Британский писатель Оуэн Мэтьюз и Россия // Социальные и гуманитарные науки. Отечественная и зарубежная литература. Серия 7: Литературоведение. - 2022. - № 3.
"Специфика творчества британского писателя Оуэна Мэтьюза (р. 1971, Лондон) в том, что практически все его книги имеют документальную основу и связаны с историей России. Это объяснимо типом полученного им образования - он изучал современную историю в колледже Christurch в Оксфордском университете /.../ С 1995 г., переехав в Москву, он работал в англоязычной газете Moscow Times, с 1997 г. стал корреспондентом Московского бюро американского журнала Newsweek, с 2001 г. - возглавлял его бюро в Стамбуле, а с 2006 по 2012 г. - в Москве; в настоящее время продолжает сотрудничать с этим журналом. «Основополагающий» факт его личной и творческой биографии: он - наполовину русский и владеет русским языком как его носитель.
О. Мэтьюз - автор нескольких книг: «Славные злоключения: Николай Резанов и мечта о Русской Америке» (Glorious misadventures: Nikolai Rezanov and the dream of Russian America, 2013) - о русском дипломате, путешественнике, предпринимателе Н.П. Резанове (1764-1807), пытавшемся закрепить русское присутствие на Аляске; /.../ роман «Тень сабли» (L'Ombre du Sabre, 2016) - о репортерском опыте автора в Чечне в 1990-е годы и в Восточной Украине в 2014 г.; «Безупречный шпион: Рихард Зорге, главный агент Сталина» (An Impeccable spy: Richard Sorge, Stalin's master agent, 2019) - биография Зорге, в которой использованы материалы из советских архивов; основанный на реальных событиях роман «Чёрное солнце» (Black sun, 2019) - о событиях в секретном советском городе Арзамас-16 в 1961 г., когда академик А.Д. Сахаров работал там над созданием водородной бомбы; роман «Красный предатель» (Red traitor, 2021) - о событиях времё н Карибского кризиса. Последний роман О. Мэтьюза - «Белая лиса» (White fox, 2022), его действие происходит в Воркуте в 1961 г.
Ключевой для понимания мировосприятия писателя, его этических и эстетических предпочтений является первая книга «Дети Сталина. Три поколения любви и войны» (2008), которую он называет «повествованием о России» - стране, «создавшей его семью и чуть ее не уничтожившей»..."
Начинается его книга (в русском издании: "Антисоветский роман" так - попаданием в моё сердце: там про маму и (её, мамин - для меня!) русский язык:
"На русском я начал говорить раньше, чем на английском. До того как меня облачили в форму — шапочку, блейзер и шорты — и повели в частную начальную школу, я видел мир по-русски. Если языку вообще свойствен цвет, то для меня русский ассоциировался с ярким розовым цветом маминых платьев 70-х годов, теплым красным старого узбекского заварного чайника, привезенного из Москвы, и кричащим сочетанием черного с золотом русских деревянных ложек, что висели на полке в кухне. Английский, на котором я говорил с отцом, был матово-зеленым цветом ковра в его кабинете и приглушенно-коричневым его твидовых пиджаков. Русский — интимным, секретным языком общения с мамой, теплым, чувственным, грубовато-откровенным языком кухни и спальни, и запах его был влажным и душным, как пахнет от постели или от горячего толченого картофеля. Английский был языком сухим и формальным, языком взрослых, уроков чтения по книжке «Джанет и Джон», когда я сидел на коленях у отца и вдыхал запах сигарет «Голуаз», кофе и машинного масла — от его коллекции моделей паровых двигателей.
Мама читала мне по-русски сказки Пушкина и замечательную поэму «Руслан и Людмила». В зимние вечера в маленькой лондонской гостиной передо мной возникал волшебный и таинственный мир темных русских лесов, полный мрачных злодеев и отважных героев, а отдаленный скрежет и гудки поездов, подходящих к вокзалу Виктория, только подчеркивали атмосферу чего-то жуткого и заманчивого..."
И, читаю новости "Пушкинского дома" - летом 2023 года:
ОУЭН МЭТЬЮЗ ПОЛУЧИЛ ЕЖЕГОДНУЮ КНИЖНУЮ ПРЕМИЮ ПУШКИНСКОГО ДОМА В РАЗМЕРЕ 10 000 ФУНТОВ СТЕРЛИНГОВ ЗА КНИГУ «ПРОСЧЁТ: ВНУТРЕННЯЯ ИСТОРИЯ ПУТИНСКОЙ ВОЙНЫ ПРОТИВ УКРАИНЫ»
"Overreach: внутренняя история путинской войны против Украины" исследует исторические корни конфликта, от пузыря Covid, когда президент России Владимир Путин задумал свои планы вторжения, до ближайшего окружения вокруг президента Украины Владимира Зеленского. Используя рассказы нынешних и бывших инсайдеров Кремля, показания взятых в плен российских солдат и репортажи с мест из России и Украины, Overreach рассказывает историю не только о причинах войны, но и о том, как развивались первые шесть месяцев”.
Опытным путём (спросив на ютубе: "Оуэн Мэтьюз") нашлось много интересного - "«Проклятые вопросы» с британским писателем Оуэном Мэтьюзом — новый специальный проект журнала «Зима» на YouTube, посвященный России, ее месту в современном мире, ее будущему и будущему планеты. Всем собеседникам Оуэна небезразлична судьба России, все они – каждый по-своему – глубоко понимают ее историю и так называемую загадочную душу".
Оуэн Мэтьюз — о войне в Украине, Зеленском и своей новой книге
"...И все это он должен похоронить в душе и упрямо игнорировать, чтобы жить дальше и быть счастливым. Поэтому не стоит удивляться..."
Часть №3
Весной 1995 г. ему предложили работу в газете Moscow Times, и он «через бесконечно мрачный полуосвещенный аэропорт "Шереметьево" снова вошел в зазеркалье России», а по дороге в город ощутил, что даже в центре Москвы - в ее «огромных, продуваемых ветром пространствах было нечто, напоминающее степь». Россия, по его словам, «была заражена вирусом хаоса ХХ века. Она долго проходила инкубационный период, но вдруг, практически без предупреждения, все прогнившее здание коммунистической идеологии рухнуло под тяжестью собственного лицемерия и в результате сбоя системы. Для русских потрясение краха партийной власти, руководившей их физической, духовной и интеллектуальной деятельностью, оказалось сильнее, чем от любой катастрофы, даже от "чисток" или Второй мировой войны. Ибо тогда при всех ужасах происходившее по крайней мере можно было как-то объяснить. Теперь же на россиян обрушилось нечто совершенно необъяснимое - не враждебная сила, а пустота. <...> Придя в себя, будто выжив после землетрясения, люди находили себе разные точки опоры: в деньгах, в сексе, наркотиках, националистических фантазиях, в мистицизме, в соблазнах религиозных сект. Кто-то заново открыл для себя старую русскую веру в православного Бога. <...> А новые хозяева страны <...> ринулись присваивать себе национальные богатства». Но большая часть русских, «по крайней мере внешне, по-прежнему продолжала жить, рассчитывая на свое таинственное "авось". <...> Объединенные силы фатализма и апатии привели в России к тому, что страна реагировала на перемены лишь чуть-чуть более заметно, чем коллективное безнадежное пожатие плечами, и приступила к решению трудной задачи выживания». Распространился «абсолютный нигилизм. Не стало законов и барьеров, циничные установки позволяли хватать и грабить, кто сколько сможет. Пепла было много, но феникс из него не возродился. Большая часть народа ушла в себя и, игнорируя сейсмическое сотрясение своего мира, продолжала вести привычный образ жизни». Некоторые русские интеллектуалы говорили о революции в сознании. Но это определение, на взгляд О. Мэтьюза, даже отдаленно не передает состояние народа: никакой революции в его сознании не произошло, лишь малая его часть обладала способностями и воображением, чтобы начать «новую жизнь, требующую решительности и риска. Остальных это привело к внезапному снижению уровня жизни и медленному погружению в растерянность и нищету». Москва середины 1990-х годов показалась О. Мэтьюзу «вульгарной, продажной и жестокой, словно сошедшей с ума, непристойной, буйной, одержимой идеей наживы». Как и большинство британских литераторов, он воспринимал происходящее сквозь призму русской классической литературы: «Лучше всех жалкое безумие русских уловил Гоголь: неискоренимое разгильдяйство, кошмарное нагромождение недоразумений, сумасшедшие интриги маленьких людей, их мелкая суета, тщеславие, свинское пьянство, слюнявая лесть, вороватость». Вместе с тем писатель отмечает, что Москва стремительно принимала современный облик, который менялся, казалось, за одну ночь, - притом каждую ночь». По сравнению с Москвой Лондон стал казаться ему «старомодным и консервативным».
На восприятие О. Мэтьюзом России оказал воздействие его длившийся около полугода роман с яркой, оригинальной девушкой из среды московской золотой молодежи - Яной (из состоятельной семьи советского дипломата). Он называет ее «изящным экзотическим существом», изменившим его, сделавшим «лучше и смелее». Но роман закончился: она потеряла интерес к Оуэну, ибо он был слишком скован «здравым смыслом» и не смог в полной мере откликнуться на ее «зов к неординарной, эксцентричной жизни». Позднее осенью 1996 г. ее нашли убитой в одном из спальных районов столицы. По мнению писателя, Яна погибла, потому что была слишком «светлой, чистой и жизнерадостной, тогда как вокруг все было пронизано обманом и смертью. Жестокая действительность швырнула ее с небес, как Икара, - вниз, на самое дно».
В итоге О. Мэтьюз пришел к выводу, что Россия, и прежде всего Москва, - это теперь «иная реальность. Внешний облик города был привычным - белые лица, европейские витрины магазинов, неоклассическая архитектура. Но европейский налет лишь усиливал ощущение чуждости. Искажение знакомого <...> вызывало тревогу. Москва производила сюрреалистическое впечатление, как какой-нибудь колониальный аванпост, начальник которого вздумал перенести туда мрачную имперскую архитектуру и европейскую моду». Чтение Достоевского ощутимо влияло на суждения О. Мэтьюза: «...к семнадцати годам обычный русский человек успевает столкнуться с оскорблениями, коррупцией, несправедливостью и испытать чувство безнадежности в гораздо большей степени, чем англичане за всю жизнь. И все это он должен похоронить в душе и упрямо игнорировать, чтобы жить дальше и быть счастливым. Поэтому не стоит удивляться безоглядному размаху их разгула, и следует снисходительно относиться к их страстям - они соответствуют глубине их страдания».
Писатель создает свою «практическую философию» России: страна, по его словам, - это «архипелаг, состоящий из островков тепла и света, окруженных бескрайним морем незаселенных пространств и холода. Именно в просторах России таится ключ к пониманию русской души. Ее неуверенность и фатализм порождены условиями жизни в столь громадной стране, что на пересечение ее из одного конца в другой когда-то уходило полгода; постоянное смирение перед кнутом власти, происходившее от невозможности какой бы то ни было связи между отдаленными поселениями необъятной империи. <...>
О. Мэтьюз демонизирует Россию, воспринимает ее как страну, притягивавшую и поощрявшую людей, начисто лишенных совести и склонных к саморазрушению: здесь ничто не мешало разгулу страстей. Это странный безбожный мир, где представления о моральных ценностях отсутствовали, и у человека, обезумевшего от чудовищной свободы, проявлялись самые темные свойства натуры. «Но за весь этот разгул и обогащение Москва взимала со своих новых хозяев тяжелую дань, отыгрываясь на психике»: они «быстро превращались в эгоистичных психопатов».
/…/
Таким образом, очевидно амбивалентное отношение Мэтьюза к России: с детства она производила на него сильное впечатление, но неизменно казалась «чужой и странной»: некую чуждость и странность он ощущал даже в характере своей матери. Но вместе с тем он признается, что несмотря на то что он, как и его отец, уроженец Уэльса, вырос в Англии, он неизменно сохраняет в себе «что-то от России, подобно лихорадке, проникшей в кровь». Симптоматично, что Оуэн «повторил отца» и женился на русской девушке - художнице Ксении Кравченко.
(Красавченко Т.Н. Британский писатель Оуэн Мэтьюз и Россия)
"Выставка работ художника Алексея Ильича Кравченко, прадеда моей жены, открылась в культурном центре Pushkin House" - рассказывал писатель в 2010 году. Посмотрела, что рассказывается про этого художника (в википедии - впечатляет!): "Графический стиль Кравченко может быть охарактеризован как неоромантический гротеск, впечатляющий своей динамикой, сложными контрастами, вдохновенной изобразительностью. Исходя из этого, он наиболее успешно иллюстрировал писателей-романтиков (таких как Николай Гоголь, А. С. Пушкин, Э. Т. А. Гофман, Виктор Гюго, Стефан Цвейг)"
Иллюстрирую иллюстрацией к повести Э. Т. А. Гофмана «Повелитель блох». 1922. Ксилография Алексея Ильича Кравченко
"...они выжили, но и это еще не все - главное в том, что они, пережив кошмар, стали свидетелями исторических перемен и, в конце концов, теперь летом спокойно пьют чай в английском саду..."
На фото - репейник (2 м. высоты) из моего садика, заросшего в этом году сорняками (чувствую себя виноватой). Он - алиби для меня: его очень любят пчёлы и шмели.
Часть №2
"Следующий сюжетно-тематический пласт книги - история отца Людмилы и деда Оуэна - коммуниста Бориса Бибикова, который жил в «героическую эпоху, рождавшую стремление к подвигу» и открывавшую «величественные перспективы» строительства нового общества. Вероятно, многое рассказала о нем Оуэну бабушка - Марфа, которая с психической травмой вернулась из лагеря. Известно, что в 1922 г. Борис поступил в Высшую партийную школу в Симферополе, где готовили комиссаров «для управления великой империей». Далее Бибиков был среди организаторов строительства Харьковского тракторного завода в 1930-1931 гг. Очевидна двойственность понимания О. Мэтьюзом происходивших тогда в СССР процессов; по его словам, «трудно поверить, что чудеса индустриализации создавались лишь под страхом наказания. <...> думаю, в сердцах людей, участвовавших в этом грандиозном строительстве, действительно расцветала искренняя и торжествующая гордость за их свершения -пусть даже на краткий миг», но тут же он замечает, что «даже ослепленные идеологией люди видели: рабоче-крестьянское государство не способно накормить свое население. <...> продолжающееся построение социалистического общества держится лишь на возрастающем насилии». Писатель полагает, что Бибиков, несмотря на «бесконечную веру в мудрость партии», сознавал зимой 1931-1932 гг., что голод опустошил страну», а в 1934 г., будучи делегатом XVII съезда партии (26 января - 10 февр.), как многие тогда, понимал, что пятилетний план выполнен лишь ценой невероятных усилий. Он и его единомышленники, ободренные кажущейся атмосферой открытости на съезде, поддержали Кирова, предложившего смягчить жесткие методы коллективизации. Но смены партийной линии после съезда не произошло: Киров отказался бросить вызов Сталину, хотя тот еще не был неоспоримым вождем партии, однако «уже тогда был параноиком» и расценил предложение Кирова на съезде как оскорбление и вызов себе, не забыл, кто и как голосовал на съезде, и в 1937-1939 гг. были репрессированы 1108 (из 1966) делегатов XVII съезда, среди них и Бибиков, первый секретарь Черниговского обкома партии.
Его арестовали в июле 1937 г. как «троцкиста» и антисоветчика, вину он не признавал, но через 19 дней после ареста «сломался» и подписал признание, и в том же году погиб. О. Мэтьюз идет по стопам А. Кёстлера, автора романа «Слепящая тьма» (1940), рассматривая Бибикова как приверженца «новых нравственных принципов, которые потребовали принести в жертву его жизнь <...> ради блага страны» - таким был и герой Кёстлера - старый большевик Рубашов. О. Мэтьюз признает, что его дед «не был невинным гражданином, внезапно оказавшимся во власти злой и враждебной силы», он был виновнее остальных, ибо принадлежал к руководящим кругам партии, отдававшим приказы и составлявшим «списки», тогда как следователи исполняли эти приказы. По сути, О. Мэтьюз констатирует качественное изменение психологии советского человека в лице своего деда: «человек становится расходным материалом в системе холодного политического расчета», к людям относятся так же, как к «тоннам стали или грузовикам с кирпичом». Несомненно, это отношение разделял и Бибиков: жил с этими принципами и умер, следуя им.
Третий сюжетно-тематический слой книги - история самого Оуэна Мэтьюза и изменяющаяся с возрастом призма его восприятия России. Но одно оставалось неизменным - его всегда что-то раздражало в этой стране. В 1970-х годах, когда он учился в Лондоне в престижной Вестминстерской школе, его одноклассники в духе холодной войны видели в русских «красных», «коммунистов», т.е. врагов. Ему было семь лет, когда его обозвали «красным», и он прибежал домой с огромным фингалом под глазом. После этого он почти три года отказывался говорить дома по-русски. Зимой 1978 г. Людмила приехала вместе с ним к сестре в Москву, где все, на взгляд Оуэна, «было не похоже на Англию: очереди в магазинах, огромные сугробы снега, станции метро, напоминающие дворцы», «особый русский дух», о котором он читал у Пушкина: «мощный запах тела, не то, что бы неприятный, но его плотская чувственность ощущалась как нечто нескромное и не вполне приличное». В середине 1980-х годов, когда ему было 16 лет, он приехал в Москву уже с отцом. Тогда его раздражала теснота двухкомнатной квартиры Ленины, где невозможно было уединиться, как и советы русских пожилых женщин, поучавших молодых. Радушие русских казалось ему чрезмерным, он терялся от их экспансивности. Преклонение московских сверстников перед всем западным казалось ему неприличным, тем более что сам он терпеть не мог поп-музыку и диско, которые те воспринимали как верх совершенства.
Летом 1990 г., после окончания школы, Оуэн приехал в Москву уже самостоятельно. Бывший студент матери помог ему устроиться на лето переводчиком в британское посольство, где он разбирал груды заявлений на выдачу визы и «впервые в жизни почувствовал себя крутым парнем, беззаботно просаживающим кучу денег и отличающимся от обычных людей». Все в Москве тогда казалось ему запущенным и убогим: одежда, обувь, автомобили, электротовары, автобусы, хотя появилась надежда - друзья взяли его на лекцию Юрия Афанасьева, который два часа рассказывал огромной аудитории о сталинизме. В людях чувствовалась неутолимая жажда правды и убежденность в том, что эта правда сделает их свободными». Это произвело на Оуэна сильное впечатление. Он находил «своих новых советских друзей сентиментальными и наивными, но <...> их решение — "жить не по лжи" (по выражению Солженицына) было серьезным и твердым». Летом 1991 г. Оуэн в Петербурге в дни путча — 20 августа наблюдал с балкона Зимнего дворца заполненную людьми Дворцовую площадь, а на следующий день - Невский проспект: полмиллиона человек вышли протестовать против режима, на протяжении трех поколений контролировавшего их. Демонстранты несли плакаты, на которых в разных сочетаниях повторялись слова «Свобода» и «Демократия». Правда, тут же замечает Оуэн, в последующие годы большинство участников тех августовских демонстраций горько разочаровались в плодах демократии, хотя «крушение советской системы навсегда осталось настоящим чудом»".
(Красавченко Т.Н. Британский писатель Оуэн Мэтьюз и Россия)
Семь лет назад. Мой любимый город. Мама была ещё жива и я с ней из НЙ в М разговаривала. Так мамы не хватает теперь, невозможность…
30. Juni 2016
Полит-географическое. Читаю "Архипелаг Гулаг" Солженицина.
"А Колыма была - самый крупный и знаменитый остров, полюс лютости этой удивительной страны ГУЛаг, географией разодранной в архипелаг, но психологией скованной в континент, - почти невидимой, почти неосязаемой страны, которую и населял народ зэков.
Архипелаг этот чересполосицей иссёк и испестрил другую, включающую, страну, он врезался в её города, навис над её улицами - и всё ж иные совсем не догадывались, очень многие слышали что-то смутно, только побывавшие знали все.
Но будто лишившись речи на островах Архипелага, они хранили молчание.
Неожиданным поворотом нашей истории кое-что, ничтожно малое, об Архипелаге этом выступило на свет. Но те же самые руки, которые завинчивали наши наручники, теперь примирительно выставляют ладони: "Не надо!.. Не надо ворошить прошлое!.. Кто старое помянет - тому глаз вон!" Однако доканчивает пословица: "А кто забудет - тому два!"
Идут десятилетия - и безвозвратно слизывают рубцы и язвы прошлого. Иные острова за это время дрогнули, растеклись, полярное море забвения переплёскивает над ними. И когда-нибудь в будущем веке Архипелаг этот, воздух его, и кости его обитателей вмерзшие в линзу льда, - представятся неправдоподобным тритоном".
А перечитывать эти строки предисловия заставила меня одна светящаяся полоска в необычном мемориале в Нью-Йорке. Иду, читаю: Солженицин, 1973: и дальше слова про двери, но я не поняла глагола, только из контекста было понятно, что про голод... "А на Поволжьи ели траву, подмётки и грызли дверные косяки. И наконец в декабре 1921 г. Помгол (государственный комитет помощи голодающим) предложил церкви: пожертвовать для голодающих церковные ценности..."
Спасибо тому мемориалу (он про Голод и необыкновенно тихий и пронзительный) - напомнили...
13 августа 2023 - сегодня на Рейне было сказано: в Дюссельдорфе, как в деревне (на экскурсию прогулялись по мосту с правого берега на левый и прошли "по дну реки", я нашла "дубовидную" траву (с красными мини-дубовыми листочками))
