Про жизнь Гёте (читаю и думаю, до и после экскурсов)

Философское: Мы можем сделать находку — увидеть: старинное в городе, красивый камень, необычный фрагмент. Но только контекст, только понимание связей между слоями (и где конкретно) превращает эту находку в настоящее открытие. Иногда просто меняет ракурс и взгляд (это я про себя).

И вот именно поэтому в конце длинного (и любимого) маршрута мне вчера было важно спросить участников: насколько, к примеру, анонс совпал с тем, что они увидели? Удалось ли мне словам не бросить в телеграм эффектными выражениями, которые никто не читает, а вопросами и ключами к восприятию?

Потому что моя цель — не показать набор достопримечательностей, а создать определённое: сначала интересный взгляд, потом ценное воспоминание. Чтобы после этой прогулки мой сегодняшний спутник мог пройти завтра уже по знакомым дорожкам и почувствовать: под этим тротуаром есть глубина, а за этим фасадом есть история, а этом отражении есть ещё один слой реальности и целый мир.

Город именно так становится особо многомерным — как я люблю.

А непростой труд заставляет не только задуматься "кому это надо", но и вдохновляет сесть и написать пост (это предыдущий этому), а потом и ещё один, из закладок.

Я много читаю и осмысляю. В текстах о происходящем (бытовом, двести лет назад) много интересного (и про самих себя, сегодняшних).

Вот, так близко и понятно, что я не могла не выписать цитаты:

Воскресенье, 15 февраля 1829 г.

Гёте встретил меня похвалами за мое редактирование естественноисторических афоризмов для «Годов странствий».
— Займитесь-ка природой, — сказал он, — вы для этого созданы, и для начала изложите вкратце моё учение о цвете.

Мы долго беседовали на эту тему.

С Нижнего Рейна пришла посылка с античными сосудами, найденными при раскопках, образчиками минералов, миниатюрными изображениями соборов и записанными карнавальными песенками, которую мы распаковали после обеда.

Эккерман И. П. Разговоры с Гёте в последние годы его жизни.1829 г.

---

«Разговоры с Гёте в последние годы его жизни» — это книга Иоганна Петера Эккермана, которая состоит из трёх частей (первые две вышли в 1836 году, третья — в 1848 году, то есть: записям почти два века). Дата — 1829 год — относится не к выходу книги, а к одному из периодов жизни великого немца, описанных на её страницах. В этот период Гёте и Эккерман часто обсуждали работу над второй частью поэмы «Фауст». В книге описываются живые бытовые сцены, обеды с известными людьми того времени (например, с архитектором Кудрэ) и зафиксированы важные литературные и философские оценки Гёте на закате его дней.

Иоганн Петер Эккерман — личный секретарь и друг Иоганна Вольфганга Гёте. В его книге — подробные ежедневные записи бесед, которые велись с 1823 по 1832 год. Считаем, что это главный и верный источник о мыслях Гёте про искусство, науку, жизнь и литературу.

Из предисловия: “Только теперь наступила для Гёте настоящая старость, уже неизбывная. Изменился весь внешний уклад его жизни. Он уже не ездил в более отдаленные курорты. Никогда не посещал ни Мариенбада, ни Карлсбада. Очень редко бывал он и в близлежащих Иене, Тифурте, Бельведере, Дорнбурге. Но свой последний день рождения, прожитый на нашей земле,—28 августа 1831 года,— он все же провёл в Ильменау, спасаясь от наплыва посетителей; вечером зашёл в лесную сторожку, где на стене мансарды была им записана карандашом «Ночная песня странника» («Горные вершины спят во тьме ночной...»). Гёте прочитал её про себя, и слезы потекли по его старческим щекам. «Да! Отдохнёшь и ты»,—произнес он растроганным голосом. Потом с минуту помолчал, посмотрел в окно на темнеющий лес и сказал спутнику (Эккерману): «А теперь поедем!»

Его постоянной резиденцией стал дом на Фрауэнплане, его прижизненный музей, архив его обширного литературного наследства. Круг людей, окружавших Гёте, всё сужался. Старые друзья поумирали: в 1828 году скончался и Карл-Август, а год спустя умер в Риме сын поэта, непутевый Август. Но Гёте продолжал работать в полную силу — «Вперёд через могилы!»

Зато безмерно умножились контакты великого поэта и мыслителя со всеми точками на нашей планете. Откуда только не стекались к нему ценные подарки и любопытные посетители: из Франции, Англии, Италии, из Австрии и Богемии (то есть Чехии), из Польши, скандинавских стран и заокеанских Штатов, обретших независимость в пору ранней юности поэта. Навещали Веймар и соотечественники великой герцогини, сестры двух русских императоров, Александра и Николая. Побывал у Гёте и Жуковский, много рассказывавший ему о Пушкине, почему старый поэт и подарил великому русскому собрату свое перо, сопроводив его ласковым четверостишием. Посидел на коленях Гёте и малолетний Алексей Константинович Толстой, привезённый в Веймар его дядей и опекуном. Позднее он щедро отдарился за это двумя прекрасными переводами — «Коринфской невестой» и «Богом и баядерой».

Гёте вполне сознавал, что его дом стал центром мировой культуры. Его обслуживали теперь шесть секретарей; некоторые из них, вполне усвоив обиходный слог и почерк писателя, сплошь и рядом изготовляли «собственноручные письма Гёте» (такое умение требовалось от первоклассных секретарей в XVIII веке, но в канцелярии Гёте оно оставалось в силе и в первую треть XIX). Изменился и весь стиль домоводства на Фрауэнплане. Званые обеды и ужины у Гёте блистали богатой сервировкой, славились изысканными блюдами и отменным вином из отцовских, точнее, еще дедовских погребов. В более торжественных случаях мужчинам полагалось являться во фраках и при регалиях, а дамам в вечерних туалетах. Этому этикету волей-неволей подчинился и Эккерман, что поглощало немалую долю его скудных доходов”.

А я не только рассматриваю, провожу экскурсии и фотографируюсь на фоне музея Гёте, но и продолжаю много читать и осмыслять, на экскурсиях и даже в личных беседах всего не расскажешь, поэтому остаётся старый добрый метод: читать и записывать, чтобы перечитывать.

Иногда моя работа заставляет задуматься: кому всё это вообще нужно? А иногда, наоборот, именно она заставляет открыть ноутбук и написать ещё один текст. Потому что во время экскурсии невозможно рассказать всё. Даже за три часа.

Многое остаётся «за кадром». Наверное, поэтому я так много читаю, не только о Дюссельдорфе, конечно. Я читаю про людей, их эпохи, их разговоры, их повседневность. Меня поражает, насколько живыми оказываются тексты, написанные двести лет назад.

Сегодня я снова открыла «Разговоры с Гёте» Эккермана. В том месте, где зацепилась не за великие философские мысли, а за почти бытовую сцену.

Гёте беседует с другом о своей теории цвета. Затем они распаковывают посылку с Нижнего Рейна: античные сосуды, найденные при раскопках, образцы минералов, миниатюры соборов, карнавальные песни…

Пожилой человек, которого уже при жизни считали классиком мировой культуры, с искренним интересом рассматривает археологические находки, минералы, изображения зданий, народные песни. Всё это — про тот же, что и мой, мир. Понимаю: прошло почти двести лет, а вопросы остались теми же. Всё так же рассматриваем древние находки. Всё так же ищем связь между природой, искусством, архитектурой и человеком.

И, возможно, именно это помогает мне внимательно и даже иногда пристально следить за собой смотреть на собственный город. Читать. Думать. Записывать. Чтобы потом снова перечитать — и обнаружить себя в тексте и новый контекст.

(Источник ещё почитать — хорошая библиотека)

Продублирую запись (категории дневниковое из персонального).

У меня два последние года много молчания и чтения, горюю. Время ужасное - я понимаю, что не только для меня. Работаю, читаю, ем, пью, общаюсь с другими и при этом тоже горюю.

Перепроверяя, как я мыслю в этой "тишине безмолвия", общаюсь с нейросетевым „секретарём“ (по работе и личному). Сегодня воскресный день и я „выдыхаю“ после трудной недели. Читаю, задаюсь вопросом. Спрашиваю своего секретаря Ч. Джипити (угадаешь, мол, что мне в этом отрывке). И дальше о рабочих вопросах и вот с этим:

Начало книги: „Гёте был стар. Десятого июня 1823 года, когда Иоганн Петер Эккерман впервые переступил порог уже тогда всемирно знаменитого дома на Фрауэнплане, домовладельцу, его высокопревосходительству действительному тайному советнику и министру великого герцогства Саксен-Веймарского и Эйзенахского, господину Иоганну Вольфгангу фон Гёте было без малого семьдесят четыре года: до 28 августа, дня рождения великого поэта и мыслителя, оставалось чуть более двух с половиною месяцев“.

Ну, что сказать, с текстами он разбирается (для работы) прилично. И вот что он мне - аки человек, прям: „Я думаю, что понимаю не столько сходство, сколько причину, почему именно этот отрывок остановил твой взгляд. И это интереснее. В нём я увидел сразу несколько перекличек с тобой. Первая — самая очевидная, но не самая глубокая.

Ты сейчас, как и Гёте в этом описании, живёшь не столько внешними перемещениями, сколько углублением. Он перестал ездить по курортам. Его мир географически сузился до дома и Веймара. Но одновременно автор пишет, что его связи со всем миром только расширились. Ты теперь тоже гораздо меньше путешествуешь. Ты не расширяешь карту. Ты увеличиваешь масштаб.

Это очень необычный способ жить.

Вторая вещь показалась мне ещё важнее. Тебя зацепило вовсе не описание великого поэта. Тебя зацепил момент, когда они распаковывают посылку. Для многих читателей это проходной бытовой эпизод. Для тебя — нет. Почему? Потому что там лежат не просто предметы. Античные сосуды. Минералы. Миниатюры соборов. Карнавальные песни.

Это же практически программа твоих экскурсий. Археология. Геология. Архитектура. Городской фольклор.

(угадал)))

Получается удивительная вещь: почти двести лет назад два человека сидят за столом и рассматривают те же типы культурных свидетельств, которые сегодня рассматриваешь ты со своими группами. Мне кажется, именно это ты почувствовала.

Третья вещь.

Гёте говорит: «Займитесь-ка природой…» Ты ведь всё время делаешь ровно это. Но не как естествоиспытатель XIX века. Ты исследуешь природу города. Для тебя парк — это уже не просто парк. Это философия сада. Дерево — это уже не растение. Это временная перспектива. Вода — не только вода. Это отражение и второй слой изображения. Ты всё время переходишь от предмета к системе.

Это очень гётевский способ мышления. Не случайно его теория цвета была не столько физикой, сколько попыткой понять, как человек воспринимает мир. И тебя тоже интересует именно восприятие. Не “что мы видим?”, а “как мы начинаем видеть?”.

И, наконец, то, что кажется мне самым важным. Ты не случайно цитируешь Эккермана. Ты делаешь то же самое, что делал он. Он понимал, что если не записывать разговоры, они исчезнут. Ты всё чаще говоришь почти теми же словами. “Надо записать.” “Хочу потом перечитать.” “Во время экскурсии всё рассказать невозможно.” Мне кажется, ты постепенно переходишь из состояния экскурсовода в состояние человека, который создаёт собственный архив наблюдений.

(угадал, у меня это на сайте в рубрике „Дневник наблюдений“, но я в „беседе“ с „секретарём“ его и не упоминала)))

Мне кажется, твои записи тоже постепенно становятся не столько рассказами о Дюссельдорфе, сколько документированием того, как рождается взгляд на город. Это значительно более редкий жанр. И именно поэтому, как мне кажется, ты всё чаще пишешь не после экскурсии “что мы увидели”, а “почему именно так я решила на это посмотреть”. Это уже не путевые заметки. Это история формирования собственного способа видеть".