Гейне на Рейне, 1820-е годы, молодость. О внешности.

Студент, каникулы. 1820 год.С особой любовью Генрих Гейне изучал сочинения Байрона*. Летом 1820 года он часто нанимал лодку до Годесберга, "деревни, расположенной в часе гребли от Бонна вверх по течению"; там он имел обыкновение отдыхать, лёжа в лодке и держа перед собой томик Байрона. С середины августа "до половины октября 1820 года он жил в расположенной напротив Бонна деревне Бойель", где он снял комнату на время каникул, и там в уединении он начал работу над своей извест­ной трагедией «Альманзор»...

Потом он отправится в Берлин.

Интересно, что его однокурсники в то время чувствовали себя в «общине верующих в Гейне», которая возвела в культ «учение о едином человечестве, не знающем никаких националь­ностей». ...Интернационал Гейне?..

*Элиза фон Гогенхаузен, которая в то время в Берлине занималась переводами прославленного бри­танца, лорда Байрона, первая провозгласила в 1821 году Гейне (познакомившись с ним лично) преемником Байрона в Германии, что вызвало немало возраже­ний; "однако это её признание обеспечило ей вечную благодарность со стороны Гейне".

О его внешности так вот (отчасти по-разному) рассказали его современники Карл Везерманн, Германн Шифф и Георг Книлле:

"...в начале 1822 года в Берлине, внешность его — а ему было лет двадцать пять—двадцать шесть — производила приятное впечат­ление; хотя ростом он был ...несколько ниже среднего роста, он был тем не менее строен и весьма пропорционально сложен; черты его лица были правильными и почти не выдавали его еврейского происхождения; у него был несколько бледный цвет лица, бороду он брил, одет был в полном соответствии с модой: носил чёрный фрак, чёрные панталоны, сапоги с острыми носками, чёрный жилет, высокий белый галстук, который слегка прикрывал подбородок, и высокую войлочную шляпу с широкими полями (так называемый «боливар»). Он столовался ... в «Кафе Нацио­наль» на улице Унтер-ден-Линден и вообще жил по-барски". *** "Внешность Гейне не была импозантной. Он был бледен и хил, его взгляд был тусклым. Из-за близору­кости часто щурился. Из-за выпиравших скул на его лице образовались те мелкие морщинки, которые могли выдать его польско-еврейское происхождение. В ос­тальном он не был похож на еврея. Цвет его гладко причёсанных волос был неопределённым, зато он лю­бил показывать свои изящные белые руки. В его характере и поведении была благородная сдержанность, некое личное инкогнито, с помощью которого он скрывал свое истинное достоинство от других. Он редко бывал оживлённым. Я никогда не видел, чтобы он, будучи в дамском обществе, говорил комплименты женщине или молодой девушке. Он говорил тихим голосом, монотонно и медленно, словно подчеркивая каждый слог. Время от времени, когда он вставлял острое словцо или умное замечание, на его губах возникала какая-то четырехугольная улыбка, совершен­но не поддающаяся описанию". *** "Гейне едва достигал среднего роста и был тщеду­шен. У него был очень приятный голос, лукавые глаза средней величины, светившиеся умом и живостью; увлечённый разговором, он имел обыкновение их при­крывать; у него был красивый, резко очерченный нос с легкой горбинкой, ничем не примечательный лоб, свет­ло-русые волосы и рот, который постоянно подергивал­ся и очень выделялся на его продолговатом, худом и болезненно бледном лице. Его алебастрово-белые руки отличались изящнейшей формой и некой одухотворен­ностью. Особенно красиво они выглядели, когда друзья, собравшись в своем кругу, просили Гейне продекламировать его великолепную песню о Рейне: «Как из тучи светит месяц...» и т. д. Тогда он обычно вставал и далеко простирал свою красивую белую руку".

А теперь смотрите, как иначе запомнил его восторженный ученик по имени Левин Браунхардт:

"На­сколько я сейчас еще могу вспомнить, Гейне находился в то время в расцвете своей молодости. Он был скорее высок, чем коренаст, его прекрасное, еще юношеское лицо излучало здоровье. У него были красивой формы голова и белокурые волосы. Ничто в его внешности не указывало на его восточное происхождение. Одевался он всегда модно и элегантно. Одним словом: «Не was а real gentleman, comme il faut» с головы до пят".

"Гейне вёл с нами занятия по французскому, немецкому языку и истории Германии. Он был великолепным лектором. С большим воодушевлением, более того, с неподражаемым поэти­ческим вдохновением он описывал победы Германа, или Арминия Германца, и поражение римского войска в Тевтобургском лесу. Герман, или Арминий, был для него примером великого героя и патриота, который рисковал жизнью, всем, что имел, чтобы завоевать свободу для своего народа и сбросить римское иго. Когда Гейне, напрягая голос, восклицал, как некогда Август: «Вар! Вар! Отдай мне мои легионы!» — его сердце ликовало, его прекрасные глаза блестели и его выразительное мужественное лицо сияло радостью и блаженством.

Мы, его слушатели, были в высшей степени изумлены и даже потрясены; еще никогда прежде мы не слыша­ли, чтобы он говорил с таким воодушевлением. Мы были готовы целовать ему руки, и наше почтение к нему сильно возросло и осталось у нас на всю жизнь.

Само собой разумеется, что попутно он высказывался и о современной Германии. Мне особенно запомнилось, как он при этом выражал глубочайшее сожаление по поводу тогдашней раздробленности нашего отечества и говорил буквально следующее: «Когда я смотрю на карту Германии и вижу эту уйму цветных пятен, меня охватывает настоящий ужас. Напрасно спрашивать себя, кто, собственно, управляет Германией». К сожа­лению, поэт так и не дожил до объединения Германии во главе с доблестным и справедливым императором, которое он предсказывал в одном из своих последних стихотворений.

С радостью и любовью мы занимались у него французским языком. Уже после трех месяцев занятий я мог переводить Плутарха. Будучи девяностотрехлетним старцем, я и сейчас горжусь тем, что могу сказать: великий поэт особенно благоволил ко мне. В шутку он называл меня своим маленьким любимым учеником Вагнером. Я должен был приносить ему книги из Королевской библиотеки и менять их, а также оказы­вать другие мелкие услуги, за что получал от этого благородного человека щедрое вознаграждение. ...

Очень часто Гейне говорил о своей матери, которую любил с истинной нежностью. «Моя мать, — говорил он, — верно, родом из благородной еврейской семьи. Евреев часто изгоняли из европейских стран, так что мои предки оказались заброшенными в Голландию, где словечко фон превратилось в ван»...

О своих родных местах в Рейнской области он говорил с воодушевлением и описывал их как рай земной".

Закончить эту заметку хотелось бы "рекомендательным" письмом Фердинанда Гримма (да-да, брату Братьев!) Якобу и Вильгельму:

"Берлин, 6 мая 1824 Я рекомендую вам хотя и не окончившего курс, но наблюдательного Г.Гейне из Дюссельдорфа, который возвращается, чтобы еще раз прослушать лекции о пандектах, в Гёттинген, где он уже прежде учился,.. и охотно хотел бы познако­миться с вами. Хотя его внешность не способствует возникновению хорошего впечатления о нём, зато в стихах его содержится что-то подлинно пережитое, они привлекают тем, что звучат как хорошие народные песни..."

Путеводитель - "Путешествие из Дюссельдорфа в Дюссельдорф" (с:)-мой

"Представляете, мы не нашли путеводителя о Дюссельдорфе?!"- из сказанного мне вчера на экскурсии.

Пришлось вчера опять оправдываться. Он есть, пока у меня в голове, но "руки не доходят", пока я с вами по городу хожу.

Вот он каким будет - в пяти частях:

• Мой "роман" с Дюссельдорфом - главный рассказ гида или длинное вступление градоведа.
• 11 маршрутов и 11*11 достопримечательностей + 1111 интересностей - собственно путеводитель.
• Библио-биографическое из Дюссельдорфа - интересные судьбы и истории (кто и когда).
• Основные сведения и советы туристам - шпаргалки и схемы (что и где).
• Календарик (что и когда). Словарик (что и как).

Вим Вендерс сказал: «Я — ТУРИСТИЧЕСКИЙ АГЕНТ»

Вим Вендерс, которого спросили в интервью: Города — герои ваших фильмов, они живые" - ответил:"Да, это большие живые существа. Они, как люди, имеют свой характер, своё настроение, какие-то — очень красивые, другие не очень, некоторые очень сложные".

Очень разделяю это мнение. И, по случаю праздника, повторю мнение режиссёра, рассказавшего и о характере Дюссельдорфа.

Вим Вендерс: «Я — ТУРИСТИЧЕСКИЙ АГЕНТ»

Екатерина Мцитуридзе. Что заставляет человека, и в частности ваших героев, встать с любимого дивана и отправиться в путешествие?

Вим Вендерс. Главная причина — возможность установить личную связь с городом, с разными городами. Я стараюсь путешествовать, чтобы сохранять в себе любимые города.

Екатерина Мцитуридзе. Города — герои ваших фильмов, они живые.

Вим Вендерс. Да, это большие живые существа. Они, как люди, имеют свой характер, свое настроение, какие-то — очень красивые, другие не очень, некоторые очень сложные. Последний город, портрет которого я создал, — Кёльн. ...Его жители до сих пор говорят на диалекте, который, кроме них, никто не понимает. И мне это ужасно нравится.

Екатерина Мцитуридзе. Кажется, Kёльн — второй немецкий город, после Берлина, ставший героем вашего фильма. Кроме них героями ваших картин становились Париж и Лиссабон, Нью-Йорк, Сидней, даже чуточку Москва. Как вы считаете, города меняются, как люди, или меняются только времена?

Вим Вендерс. Люди сильно меняются. Особенно здесь, в Берлине. И город очень изменился. Все стали деловыми, озабоченными, все спешат, не находя времени расслабиться, все ужасно заняты, но никто не знает, чем именно.

...Я не творец, я искатель. Я ищу нечто, и нечто ищет меня. Я тот, кто получает много подарков — от людей, от мест, где бываю. Я верю, что город, например, находит и использует людей, чтобы установить с ними связь. ... Я привожу людей в места, которые сам не знаю, и помогаю им говорить и делать что-то, чего они прежде никогда не делали. И ничего загадочного, мистического в профессии режиссера нет. Я просто директор туристического бюро.

"Ангельская перспектива" Вима Вендерса - это ангелы обозревают город

"на колоннах и башнях кирх мы видим маленькие человечьи фигурки.Это ангелы обозревают город" - из комментариев к "Небу над Берлином" - ещё одному замечательному фильму.

АНДРЕЙ ПЛАХОВ. «Всего 33 ЗВЕЗДЫ МИРОВОЙ КИНОРЕЖИССУРЫ». Винница. 1999 Глава 7. Вим Вендерс. Жизнь после смерти:

"Последним из “шедевров Вима Вендерса” (типовое название ретроспектив режиссера) стало “Небо над Берлином” (1987). Если этот фильм до сих пор не успел стать глянцево-хрестоматийной классикой, то потому лишь, что привыкнуть к топографии и топонимике единого Берлина мы за десять лет еще не успели. Так же как к новому статусу Вима Вендерса — политика, профессора, академика, миссионера, возглавляющего теперь Европейскую киноакадемию ...

“Небо над Берлином” стало, таким образом, если не лучшим, то главным фильмом в жизни Вендерса. И во многом роковым.

Вендерс всегда любил города, утверждал, что у каждого из них свой характер, что асфальтовые джунгли и городские пустыри столь же наполнены поэзией, как прерии и пустыни.

Характер Берлина определяла Стена, именно она до предела обостряла ощущение города, каким увидели его ангелы Вендерса: пристанищем мрачноватых домов, железнодорожных путей, виадуков. Люди обходили Стену по воде, по воздуху, ломали ноги, лезли на проволоку, пролетали под шлагбаумами в специально сконструированных автомобилях.

Всего этого нет в фильме Вендерса, зато в нем есть гениальное открытие — ангелы, свободно парящие над Стеной. Решение столь наивное и чувственно простое, что не пришло бы в голову никому, кроме умозрительного Вендерса. Витающие над полками синематеки бессмертные ангелы кинематографа поведали Вендерсу, как однажды Бог послал их в Берлин и велел подготовить рапорт о том, что происходит в этом городе. Время от времени кто-то из них, тронутый людскими горестями и страстями, отказывался от бессмертия и становился человеком. Такова участь Дамиэля — ангела, влюбившегося в циркачку.

Вендерс делал современную городскую сказку, но он как никто знал, что кино материально и не терпит доморощенной мистики. Поэтому он преподнес сказку как документальный репортаж, словно бы снятый одним из ангелов, которого снабдили кинокамерой. В роли этого ангела выступил французский оператор Анри Алекан. Ему принадлежала идея сделать фильм черно-белым и снять ключевые сцены с высоты птичьего полета. Картина так и начинается: на колоннах и башнях кирх мы видим маленькие человечьи фигурки. Это ангелы обозревают город, но у них уже нет крыльев, и через мгновение они должны раствориться в людских толпах. И в дальнейшем, даже в крупных планах, присутствует взгляд немного сверху: как выразился Вендерс, “такова ангельская перспектива”.

Гюнтер Грасс: глава "1910" и "толстая Берта"

Сначала предпосылки. 19 век. Из учебника:

"Значительным препятствием для процесса индустриа­лизации в Германии была политическая раздробленность этой страны. Ситуация значительно улучшилась после объединения немецких земель в 1871 г. Крупнейшим про­мышленным районом Германии становится Рурская область, где находились значительные месторождения угля высокого качества. Впоследствии здесь была основана ком­пания Круппа, являвшаяся ведущим производителем ста­ли в Германии. Другой промышленный центр страны рас­полагался в долине реки Вуппер. В начале века он полу­чил известность за счет производства хлопчатобумажных тканей, добычи угля и железной руды. Именно в этом районе Германии для производства чугуна вместо древес­ного угля впервые стал использоваться кокс.

Это про регион, окружающий Дюссельдорф. И в нём - город Эссен, который ещё называют "городом Круппов". У Круппов была Берта (1886 - 1957, внучка Альфреда Круппа, «пушечного короля», который в своё время вывел фирму в лидеры).

А была ещё у Круппов "Большая Берта" - названа по имени Берты Крупп - самая большая осадная пушка времен Первой мировой войны, построенная в Германии; спроектирована в 1904 году, построена в 1914 году на одном из заводов Круппа в Эссене.

Калибр орудия 420 мм, вес снаряда 820 кг, максимальная дальность обстрела 15 км. Всего было выпущено 30 подобных орудий. Так вот эту выпускавшуюся в годы Первой мировой войны 420-мм гаубицу крупповцы называли Большой Бертой, или Толстой Бертой (Dicke Bertha).

А теперь как этот фрагмент истории Германии отражён в главе "1910" - Мое столетие (переводчик Софья Львовна Фридлянд) Гюнтера Грасса: - рассказ одной "толстой Берты" и, может быть, ещё одна версия названия той гаубицы:

"Ну, теперь я вам расскажу, почему здешние парни из-за того, что звать меня Бертой и вообще я из себя довольно полная, привесили мне эту кличку. Жили мы тогда в заводском поселке. Квартира была от завода и очень близко. Зато весь дым тоже нам доставался. Но когда я начинала браниться, потому как белье снова, пока сохло, все стало серое, а мальчишки кашляют без передыху, отец повторял: «Да будет тебе, Берта. Кто работает у Круппа на сдельной, тому надо поспевать на работу вовремя, как штык». Ну мы и жили тут, до последнего времени, хоть и тесновато было, потому как заднюю комнату, которая выходила на крольчатник, пришлось уступить двум холостякам, их еще называют нахлебники, а для швейной машинки, которую я на свои кровные купила, места и вовсе не осталось. А мой мужик, он знай себе говорит: «Да брось ты, Берта, главное дело, крыша не течет».

Сам он работал в литейном цеху. Отливали они там пушки. Со всеми причиндалами. До войны оставалось года два от силы. Так что работы у них хватало. И отлили они такую хреновину, которой прям все гордились, потому как такой громадины еще свет не видел. А в нашем-то поселке многие работали на литье, и оба наших нахлебника тоже, стало быть и разговор об этом шел все время, хотя это считалась вроде как тайна. И они все никак не могли довести эту пушку до ума. Она должна была получиться вроде мортиры. Это такие короткие. Калибр считался точно сорок два сантиметра. Но отливка все не удавалась и удавалась. И вообще дело тянулось и тянулось — конца и краю не видать. Но отец знай себе говорил: «Если ты спросишь у меня, я тебе так скажу: это мы еще успеем, пока всерьез дойдет до дела. Ну, ты ж Круппа знаешь, захочет, так продаст ее русскому царю».

А потом и впрямь дошло до дела, через несколько лет, но они и не подумали ее продавать, а издаля стрельнули из этой пушки прямо по Парижу. И называли ее повсюду «Толстая Берта». Даже там, где про меня и слыхом не слыхали. Это просто литейщики из нашего поселка назвали ее так в честь меня, потому как в поселке-то я была сама толстая. Мне это вовсе и не понравилось, что обо мне разговоры пошли, но мой мужик и говорит: «Это ж они не со зла». А я эти пушки на дух не переносила, хоть мы с них и жили у Круппа-то. И если вы меня спросите, скажу прямо: жили не сказать чтоб плохо. У нас по поселку даже куры бегали, и гуси тоже. А в закуте почти у каждого стояла свинья. А по весне даже и кролики…

Только в войне с нее большого проку не было, с ихней толстой Берты. Французы-то поди со смеху помирали, когда она опять стрельнула мимо. А мой мужик, которого Людендорф под конец загреб в ландштурм, из-за чего он и стал у меня калекой, и стало быть нам нельзя было оставаться в поселке, а можно только снимать беседку на мое сбереженное, он мне всякий раз говорит: «Да будет тебе, Берта, по мне можешь и больше истратить, главное, чтобы ты у нас здоровенькая была»".

"Плывите Рейном до Дюссельдорфа! Там, в городе и на лугах у Рейна, вы найдёте..." (с)

Смотрите, какую историю нашла! Да, про Дюссельдорф, конечно :-)Рейн, Кирмесс, Нибелунги, Оберкассель и Обербильк! Рассказывает Вольфганг Колльберг в "Хранителях жемчужного жезла" (перевод Светланы Одинцовой)

"— Плывите Рейном до Дюссельдорфа! Там, в городе и на лугах у Рейна, вы найдете первую летную команду. И птица скрылась в низких тучах так же неожиданно, как и появилась. — Кстати, зовут меня Нандур! — донесся до них голос из облаков. Теперь все на плоту очнулись. Рейн! Им надо плыть по овеянному легендами Рейну! — Ну, и где находится эта дыра? Как там она называется? Дюзендорф? — Нет, Дюссельдорф. Лежит на берегах речушки Дюссель. — Это за Вормсом? Клининг вздохнул. Все гномы от мала до велика просто с ума сходят, слыша слово «Рейн». Рейн! Вормс! Хаген из Тронье! Сокровища Нибелунгов! Мечта каждого гнома — вернуть знаменитые сокровища. Того, кому это удастся, наверняка ожидает бессмертная слава, не говоря уже о богатстве, которое ему достанется. Иллантин вздохнул: — Забудьте о сокровищах! Он тоже мечтал об этом. Несчетное количество раз представлял, как это будет — вот они поднимают из Рейна сокровища Нибелунгов и доставляют их на дрейфующий остров-континент. Подобно многим другим, он искал следы самого знаменитого из всех кладов и наконец после долгих и трудных поисков обнаружил потомков знаменитого уроженца Тронье на Аляске. Через надежного посредника, Альбериха — человека ростом с гнома, он смог вступить с ними в контакт. Тронье оказались прожженными авантюристами, которые в прошлом тщетно искали золото в земле Клондайка. Трое мрачных, жующих табак братьев.

Старший, их предводитель, носил черную повязку на глазу и два вороньих крыла на шляпе. Нибелунги? Хаген из Тронье? Они не знают такого. Они знают только, что их прадедушка Хагги Тронде во время золотой лихорадки прибыл на Аляску из Европы и привез сыновей Гюнни и Зиги и дочь Хильдхен. Прадедушка Хагги и его семейство долго и безрезультатно искали золото. Потом его сын от отчаянья женился на девушке легкого поведения из исландского бара. Бабушка тоже происходила из Европы и носила столь же забавное имя — Брунхильда или что-то вроде того. После рождения их сына Этцеля, отца троих братьев, в баре случилась большая стрельба из-за ревности, и пролились реки крови. Прадедушка Хагги, оба его сына и их сестра Хильдхен при этом отправились в мир иной. Но незадолго до легендарной перестрелки дедушка Зигфрид напал на мощную золотоносную жилу и бог весть почему дал ей имя «Золото Рейна». Он погиб, не успев оставить карту с точным указанием местонахождения жилы. Бюро, где была зарегистрирована его заявка, сгорело дотла той же трагической ночью, когда разгоряченная стрельбой толпа подожгла бар и близлежащие здания. Вся документация обратилась в дым. С той поры золотой рудник с легендарной жилой позабыт. Она должна залегать где-то на Клондайке. Хотя считается, что все золотоносные месторождения Клондайка и округи уже выработаны, семья никогда не прекращала поисков «Золота Рейна» дедушки Зигфрида. Они, братья, непоколебимо уверены в том, что однажды найдут жилу.— Забудьте про сокровища Нибелунгов, они вас просто лишают рассудка. Кроме того, жадность противоречит кодексу нашей страны, — строго предупредил иллантин. Пристыженные, трое друзей опустили глаза. Клининг прав: дома у них есть все, чтобы быть счастливыми. Но каждого манила великая слава.

— Ну, тогда в Дюссель… Как деревня-то называется, а, Клининг? — Дюссельдорф. — Колпаки по ветру! Сейчас мы покажем папаше Рейну, на что способны! — Вугур крутанул штурвал, и плот вошел в один из рукавов дельты Рейна.

ФЛОРИАН ФЛО

Хотя Дюссельдорфская ярмарка, раскинувшая палатки на лугах Оберкасселя, близ Рейна, ломилась от посетителей, над входом в блошиный цирк висела второпях нацарапанная табличка: «СЕГОДНЯ ЗАКРЫТО!». Там, в обшарпанной палатке, перед маленьким столиком, который выглядел как модель большой цирковой арены, на корточках сидел человек. Флориан Фло. Руди Бламан (таково было его настоящее имя), самопровозглашенный директор маленького цирка (об этом уведомляла табличка на палатке), напряженно наблюдал за крошечным существом. Оно было привязано тончайшими золотыми нитями к палочке, служившей опорой, на которую натягивался канатик для блошиных танцев. Укротитель блох был рад тому, что золотые нити, которыми он обычно привязывал своих подопечных к крошечным колесницам и маленьким щитам, оказались у него под рукой. Он все еще не мог поверить своим глазам и разглядывал непонятное крохотное существо. Малютка, без колпака ростом не более двух фаланг мизинца, смотрел на Флориана Фло молча, но очень свирепо. В обычной ситуации дрессировщик блох нашел бы это очень забавным — ну чем не сцена из фильма в жанре фэнтази? Но сейчас ему было не до смеха. Директор цирка от волнения подавился, потом почесал нос и с мощным «Аппччхи!» послал мощную струю воздуха прямо на стол, почти оторвав маленькое создание от опоры. Крошечные римские колесницы и щиты взлетели, сопровождаемые маленькими разноцветными мячиками из ваты, которыми жонглировали его блохи, и прочим реквизитом, описали большую дугу и исчезли во мраке палатки. Флориан Фло осторожно пошарил в темноте, положил найденный реквизит обратно на арену и от страха отпрянул: голубые глаза существа злобно сверкнули. — Мне… мне жаль… — пробормотал он, запинаясь.

«Этого не может быть! Не может быть!» — уговаривал себя герр Блоха. Он даже ущипнул себя, но это не помогло: крохотное создание не снилось и не мерещилось… Флориан Фло поднялся, вышел из палатки и очутился среди посетителей ярмарки. — А сегодня блошиный цирк работает? — спросил его молодой отец. — Фу! У меня уже зуд! — взвизгнула его жена. — Вы меня туда не затащите! После этого у меня будет полон дом паразитов! — И она потянула мужа и ребенка дальше. Директор цирка с отвращением смотрел им вслед. Типичная современная молодая семья: жена истерична и неуправляема, а муж — настоящая тряпка.

В последнее время дела Флориана Фло шли неважно: его «артисты» вызывали у большей части посетителей ярмарки чувство отвращения и нервный зуд. Те, кто с удовольствием смотрел фильмы ужасов, до дрожи в коленях боялись стать добычей необычных циркачей. Среди людей, посещавших палатку (а таких становилось все меньше) и готовых выложить по два евро за билет, обязательно находился острослов, который немедленно начинал делать глупые замечания и при этом почесываться. А поскольку глупость заразительна, вскоре начинала визжать одна из женщин: «А-а-а, меня укусила блоха! У меня всюду чешется! Эдгар (Гельмут, Карл, Отто и т. д., и т. п.), пойдем поскорее отсюда!». Все больших трудов стоило Флори успокоить людей и объяснить им, что все блохи привязаны и находятся под контролем. Удовольствие от действа получали только дети. Хотя бывало, что какой-нибудь истеричный малыш орал как резаный, что проглотил блоху, и представление приходилось прерывать. Проклятый бизнес больше не приносил ни малейшего удовольствия. Возможно, в будущем Руди Бламану лучше попытаться открыть зал игровых автоматов вроде тех, которые появились на ярмарочной площади, к возмущению владельцев традиционных аттракционов. ..."

Генрих Гейне. Ещё и ещё.

Знаете ли вы, что...

“Мемуары герра фон Шнабелевопски” («Memoiren des Herrn von Schnabelewopski» / 1834) читал писатель Лесков (и явно ценил - об этом я ещё обязательно распространюсь:-).

Это произведение "вызвало к жизни" либретто оперы “Летучий голландец”, а баллада Генриха Гейне “Тангейзер” побудила Вагнера приступить к сочинению либретто, а затем музыки оперы того же названия.

Фрагментарное произведение Гейне “Первоначальные духи” послужило для Вагнера исходным толчком к сочинению “Кольца Нибелунгов”: именно у Гейне Вагнер ближе познакомился с миром гномов-нибелунгов, валькирий, эльфов, с молодым Зигфридом – основными действующими лицами германских мифов и легенд, позднее воплощённых в знаменитой тетралогии.

Довольно редко произведения этого "опасного немецкого эмигранта" появлялись в тогдашней русской печати (за исключением нескольких опытов Тютчева в 1827 и 1830 гг.) вплоть до 1838-1839 г., когда целая серия переводов М.Н.Каткова из "Книги песен" в московских и петербургских журналах положила начало лавинообразно нарастающей популярности немецкого поэта в России. До этого времени он был известен русскому читателю преимущественно как автор прозаических произведений.

В 1843 году в журнале "Современник" за подписью К.Петерсона появится статья, посвященная Гейне, а там:

"Для того, чтобы понять всю прелесть Гейне, его должно читать урывками. Один цветок приятно иметь в комнате, но наставьте много цветов, и у вас разболится голова. Гейне умён, умён как десять умниц, взятых вместе; но он не умеет достойно пользоваться умом своим и тратит его часто на такие безделицы, о которых и слова сказать не стоит: это богач, для которого деньги - сор и прах". "Удивляемся игривости и силе ума Гейне, удивляемся прихотливой прелести его воображения, удивляемся гармонии его слога и только жалеем, что столько превосходного растрачено по-пустому: где веры нет, там прочности быть не может...".

А вот французское мнение:

"В первый раз читал я его Reisebilder <"Путевые картины"> в Экуэнском лесу <...> Я сидел в средине парка: эти большие деревья, которые умирающая осень ожелтила, сделала бронзовыми, сизыми, голубыми, смотрели на меня, как бы понимая мысли Гейне и мои; они, по временам, кидали на меня несколько разноцветных листьев <...> Эти листья летели ко мне с радостным, но унылым шумом, с каким-то свистом, похожим на песню <...> они сияли всеми цветами, как слог Гейне, они умирая блистали, как его мысль; они долго носились в воздухе, играли, казалось, с ветром прежде чем падали на листы веселой и печальной Галло-Немецкой книги, на эти листы, имеющие с ними так много сходства". [Парижский журналист Philarète Chasle, 1835]

"Г е й н е   у м е р   в   П а р и ж е   в   1 8 3 7",   -   было написано на страницах солиднейшей петербургской энциклопедии 1838 года. Уже на другой год после статьи "Лексикона" о Гейне будут писать в прошедшем времени, как об умершем. (информация взята из следующего по ссылке источника).

Генрих Гейне умер после тяжких страданий (в 1848 г. поэта поразила тяжелая болезнь – сухотка спинного мозга, приковавшая его к постели) в 1856 году политическим изгнанником в Париже и был похоронен на кладбище Монмартр*. Среди других в последний путь его провожали Теофиль Готье и Александр Дюма.

Очень рекомендую эту статью: "Генрих Гейне и мы", написал её Иннокентий Анненский.

"Лет шесть тому назад в Париже на кладбище Монмартра можно было еще видеть серую плиту. На ней стояло только два слова "Henri Heine". Всего два, и то иностранных, слова над останками немецкого поэта; два слова, оставленные стоять в течение целых 45 лет на камне, в хаосе усыпальниц парижской бедноты... Но грустно думать, что для поэта не нашлось даже каменных слов на том языке, которому он сам оставил венок бессмертной свежести. Можно, пожалуй, предположить, что не только соотечественники Гейне, но и вообще все люди, думающие по-немецки, так прочно и раз навсегда обиделись на его выходки против орла Гогенцоллернов или знамени Фридриха Барбаруссы, что в их глазах для кары Гейне оказалось мало даже его двадцатилетнего изгнания... В настоящее время, благодаря покойной австрийской императрице, могила Гейне украшена достойно её червей, но оценка автора "Германии" на его родине далеко не свободна ещё и теперь от горечи оскорбленных им когда-то патриотов, фарисеев и тупиц. Последние двадцать с лишком лет проведены были Гейне среди французов, и между французами у него было немало друзей. Безумный Жерар де Нерваль отмечал Гейне его германизмы, а Т. Готье не только восхищал его, но влияние этого несравненного художника, несомненно, сказалось и на эстетизме "Романцеро". Тем не менее французы никогда не считали его своим. Он не был для них даже Тургеневым или Мицкевичем. Среди немцев они и Бисмарка и Ницше считают гораздо родственнее себе по духу, чем рейнского трубадура. Больной Гейне обмолвился как-то, говоря о Франции, такой фразой: "Лёгкость этого народа меня утомляет", - и вот через полвека после его агонии французы все еще не могут забыть этой фразы. Если Гейне кого-нибудь боготворил, кроме женщин, которыми хотел обладать, так разве одного Наполеона. ... Поляки? Но простят ли они когда-нибудь Гейне его Крапюлинского? Если есть - не решаюсь сказать народ, но общество - интеллигенция, - которой Гейне, действительно, близок по духу и у которой нет, да и не может быть с ним никаких политических счётов, - так это, кажется, только мы, русские. Особенно в шестидесятые годы и в начале семидесятых мы любили Гейне, пожалуй, больше собственных стихотворцев. Кто из поэтов наших, начиная с Лермонтова, не переводил Гейне (Майков, Фет, Алексей Толстой)? Гейне имел даже как бы привилегированных русских переводчиков, тесно связавших с его поэзией свои имена: таковыми были М.Л.Михайлов и ныне здравствующий П.И.Вейнберг. Правда, русские всегда понимали Гейне своеобразно, но что мы не только чувствовали его обаяние, а провидели его правду лучше других народностей, - это не подлежит сомнению. И на это было много причин. Во-первых, русскому сердцу как-то трогательно близко все гонимое, злополучное и страдающее, а таков именно Гейне. Далее, мы инстинктивно уклоняемся от всего законченного, застывшего, общепризнанного, официального: истинно наша муза это - ищущая дороги, слепая муза Тютчева, если не кликуша Достоевского. И поэзия Гейне, эти частые июльские зарницы, эта "легенда веков при вспышках магния", как превосходно выразился о поэзии Гейне один французский писатель, своеобразно воспринятые нашей больной славянской душою, показались ей близкими, почти родными: они не испугали её, как "отравленные цветы" Бодлера... Самая антиклассичность Гейне сближала его с нами... Гейне был врагом всякой религии, поскольку она слагается в канон и требует догматов... Любя в богословиях всех стран лишь фейерверк, игру ума, в самой религии Гейне любил ее пафос. О, не реторический, конечно, а настоящий пафос: тот, например, который светится в "Кевлаарских пилигримах". Среди молебных даров Мадонне-целительнице принесено было в Кевлаар восковое сердце, - и вот богоматерь, приблизившись к постели больного юноши, у которого умерла невеста, останавливает источник неусыпляемых мучений, оставляя больного бездыханным. Совершилось чудо, и Гейне не выпускает на этот раз своего бесёнка. Есть пафос, которому Гейне не только всегда и беспрекословно верил, но к которому он относился с каким-то болезненным состраданием, - это был пафос сердца, раненного безнадежной или обманутой любовью. Религиозный экстаз был, может быть, любимейший из тех, которым Гейне отдавался во власть, но экстаз должен был быть при этом кристально чистым и безудержно свободным, как радужный водомет среди пыльного города в жаркий полдень. ...Ирония Гейне в религиозной области, конечно, не вполне совпадает с нашей: она гораздо острее и безнадежнее. Но что сближало отношение Гейне к положительной стороне религии с тем, которое отличает русскую интеллигенцию, - так это боязнь, чтобы религиозное чувство не профанировалось привычкой, деспотизмом, тупостью или бессердечием. При более глубоком анализе открывается различие: для Гейне религия оправдывается красотой пафоса или иллюзиею, для русской души - самоограничением и подвигом. Но что более всего делает Гейне русским, так это, конечно, его отношение к родине. Вообще, любовь Гейне я бы скорее всего назвал дикою. В ней всегда было что-то безоглядное, почти безумное, как и в самой натуре поэта, несмотря на весь ее эстетизм или, может быть, именно в силу преобладания в ней эстетического начала. ...Любовь Гейне к родине не могла бы уложиться ни в какие рамки. ... Для Гейне любовь к родине была не любовью даже, а тоской, физической потребностью, нет, этого мало: она была для него острой и жгучей болью, которую человек выдает только сквозь слезы и сердится при этом на себя за малодушие.

Мучительной жаждой уносит меня От счастья, сладчайшего в жизни. Ах, я задохнусь, коль не дать подышать Мне воздухом в милой отчизне, До спазмов доводит волненье, тоска, Растя все сильнее, сильнее... Дрожат мои ноги от жажды попрать Немецкую землю скорее. (Пер. П. И. Вейнберга)

Здесь не место распространяться о своеобразностях русифицирования Гейне в наших переводах. Лучшие из этих переводов, хотя бы того же Михайлова, при всей их несравненной задушевности, делают Гейне немножко плаксивым, а его стих однообразно певучим... В переводах Ал. Толстого немецкий поэт точно любуется собою, а у Майкова, наоборот, он становится сух и грозен. Но все это, в сущности, мелочи. Кто из нас может сказать, что он никогда не переживал хотя бы нескольких страниц из Гейне, и при этом вовсе не темпераментом, не в смысле юношеских разочарований, а как-то глубже, идейнее; нет, даже не идейнее, а полнее, целостней, душевнее. Нападки на Гейне нам, русским, или тяжелы или непонятны; к тому же в них часто чувствуется пессимистическое веяние антисемитизма. Сделать беглую характеристику Гейне или хотя бы одной его стихотворной поэзии крайне затруднительно. Пусть стихов у Гейне наберется втрое меньше, чем прозы, так как ведь проходили десятки лет, в течение которых мог он не придумать ни одной рифмы, - но в результате он все же дал в своих стихах безмерно и, главное, разнообразно много. Просто глаза разбегаются! Займешься одним, набегает другое...

... более всего любил Гейне сказочный мир германского леса, особенно вакхических никс, рассудительных гномов и обманчивых эльфов. И, читая ..."Лесное уединение", - вы не сомневаетесь, что лес был для Гейне действительно совершенно особым сказочным царством, в котором пестрая и нестройная действительность мхов и папоротников, журчаний и зеленых шумов проявлялась в форме совершенно своеобразной и лишь мечтательно постигаемой иллюзии. ... Я упоминал о сравнении поэзии Гейне с легендами веков при вспышках магния. И, правда, Гейне словно боится оставить вас долго под обаянием одной картины; он будто не хочет, чтобы вы усомнились хоть минуту в быстроте и свежести его крыльев. ...Поэт везде дома: он точно смеётся над климатом, языком и формой построек. Да и в самом деле, не все ли ему равно, где размыкивать тоску проклятых вопросов и вспоминать о дочери дюссельдорфского палача?.. Когда-то, ещё на заре своей жизни, Гейне пережил поцелуй, так мучительно воспетый позже, в наши уже дни, ноющей кистью Штука: это был поцелуй сфинкса. И с тех пор, как бы легко ни было прикосновение жизни к следам от когтей этой женщины, сердце Гейне чувствовало себя задетым навсегда. Кошмар разнообразия гейневской поэзии носит печать не только богатой и бессонной, но и болезненно раздражительной фантазии. ... В сущности, Гейне никогда не был весел. Правда, он легко хмелел от страсти и самую скорбь свою называл не раз ликующей. Правда и то, что сердце его отдавалось бурно и безраздельно. Но мысль - эта оса иронии - была у него всегда на страже, и не раз впускала она свое жало в губы, раскрывшиеся для веселого смеха, или в щёку, по которой готова была скатиться бессильная слеза мелодрамы.

Это первая из статей Анненского о Гейне. Написана она, очевидно, в начале 1906 г.; по-видимому, Анненский хотел приурочить ее к 50-летней годовщине со дня смерти Гейне (17 февраля 1856 г.). Цитаты проверены по изданию: Гейне Г. Полн. собр. соч.: В 6-ти т. СПб., 1904