Альбом градоведа - июль 2015 (Дюссельдорф + Зиген и Цонс)

• Первая экскурс-прогулка по изнуряющей жаре, но завершаемая в тени маленького парка "Флора". Мои спутники на температуру не жаловались.
• Из нового: опять пила арбуз-фруктовый коктейль: арбузный сок с мятой и лаймом (у нас говорят "лиметте") - освежает!
• В Зиген съездила - восторг (рассказала уже, только про то, что Гейне я там читала и веселилась, отложила на конец) - восхитительно.
• Погода: жара, пасмурность и снова жара, штурмовое предупреждение - обошлось.
• Гуляла по паркам и по городу, встречая маленькие чудеса.
• Купила новую гортензию (белая) и эдельвейс, а также мини-камелию. "Камелии" в интересном рассказе Лескова позабавили (в конце поста процитирую). Много читала.
• Финские (русские из Финляндии) журналисты были, кирмес наш приезжали смотреть, показывала (но сама не дошла).
• "Опять хочу в музей", - застала себя за этой мыслью в середине месяца (не смогла попасть в начале на одно мероприятие - закрутили дела-заботы), но в конце удосужилась: посмотрела китайский фарфор 18 века (впечатлило / фотографировать не разрешалось) и в краеведческий музей в Цонсе (малюсенькая экспозиция и 4 евро билет - несоответствие цены-предложения).

В парки люблю ходить и другим показывать. Смотрите. Летом - особенно хорошо!

А вот и "райский уголок" - Адам и Ева в мраморе. Приглядитесь, мне потом в последний день июля их двойники встретятся - что это?!.

Этот дом люблю. И район в целом - читайте про него, если  интересны ещё детали. Все, кто там был со мной (за них ручаюсь!) были очень довольны. Я считаю этот маршрут "моим собственным" - для любви к Дюссельдорфу непременным.

Район, который я называю винтажным. Оазис на задворках. Да, это очень центрально, но и альтернативно!

Винтажный магазин - там как в музее!

На экскурсии (которую я на сайте у себя опубликовала) прошли мимо тамошнего районного книжного шкафа (на набережной и в районе Герресхайм - такие же точно) - на улице Дюссель-штрассе (есть ещё "Дюссельдорфер-штрассе", но это в другом районе!).

Из этого общественного книжного шкафа мне достались (самолично достала/выбрала себе) две книги: про Сан-Суси и про Сталинград... Их я ещё не прочитала, у меня пока очень много читаемого: Генрих Гейне, мемуары о нём, Лесков, сказки и историко-архитектурное всякое.

А после зашли в настоящий (но "бунтарский" по своему происхождению) книжный, чтобы глянуть на выставку фото одного местного блогера "Я медленно иду по Дюссельдорфу". Неплохо я тоже так могу - и медленно ходить и фотографировать.

Только я не выставляю в книжном, а читаю книги и никак не дойду до своей. Дома на досуге побаловалась с новой программой обработки фотографий. Не знаю, тянет...

А потом я отдыхала один денёк - у меня выдалась оказия и я съездила - не по работе, а на свадьбу для себя! - в город(ок) Зиген. Начало там у меня было такое.

Иду церковь (довольно древнюю смотреть) - вижу авто..

В нём сидела невеста с подружкой. Жених и друзья ждали у входа в церковь. На свадьбу, правда, позвали, не пошла, вежливо отказавшись - у меня был план к верхнему замку пойти погулять :-)

Дождалась только, чтобы они венчаться ушли, фото двери церкви сделать.

Красиво сочетается - древняя церковь и ретро-автомобиль!.. .

Прогулялась с большим удовольствием, пофотографировала.

Чудные овцы в витрине художественного магазина.

В магазин с милейшими вещичками зашла, всё перебрала, ручку (для шкафчика какого не знаю) с птахой прикупила.

Такие к нам частенько в садик прилетают.

Пришла к месту встречи с мужем, дай, думаю, здесь подожду, почитаю книжки найденные (на бесплатной полке "возьми меня к себе домой") - немецкие сказки и легенды.

Сажусь к этим двум третьей буду.

Очень понравилась фотография.

Полка такая - чинная, книги "нетронутые временем".

О,.. Гейне!.. Беру, открываю.

Вот мой (выборочно) перевод (частично начатый уже в том кафе, где мне попалась книга) особенно понравившихся пассажей «Из мемуаров господина фон Шнабелевопского» (в этом произведении личные воспоминания поэта чередуются с забавно изложенным вымыслом) Гейне начинает главу VIII так:

«И не только в Амстердаме боги старались разрушить мои предубеждения касательно блондинок. И в прочей Голландии мне посчастливилось исправить свои прежние ошибки. И, поверьте, на самом теле деле я не хотел бы предпочесть голландок в сравнении с дамами других стран. Да оберегут меня небеса от такой несправедливости, которая с моей стороны явилася бы огромной неблагодарностью. Каждая страна имеет свою особую кухню и свою особую женственность, и тут всё - дело вкуса. Одни ж любят жареную курицу, другие - жареную утку. Что касается меня, я люблю жареную курицу и жареную утку, а также жареного гуся. Рассматривая с высоко-идеалистической точки зрения, женщины во всём мире определённо похожи на кухню своей страны. Иль британские красавицы не какие же здоровые, питательные, солидные, основательные, содержательные,  наивные и в то же  самое время так же превосходны, как добрые простые блюда старой Англии: ростбиф, баранина, пудинг  в пылающем коньяке, сваренные в воде овощи под двумя соусами, из которых один из топлёного масла? Тут не улыбнется вам какое-нибудь фрикасе, тут вас не обманет никакой ветреный слоеный пирожок с начинкой; тут не вздыхает остроумное рагу, тут не подаются всяческие пустяки,...и сентиментальные блюда, кои мы находим во французских ресторанах и кои представляют столь разительное сходство  с прекрасными француженками! Итальянская смугло-жирная, страстно-пряная, юмористически гарнированная, но в то же время томительно-идеалистическая кухня полностью обладает характером итальянских красавиц. ...Всё плавает в масле, бездеятельно и нежно, разливается сладкими мелодиями и трелями Россини и рыдает от ароматного лука и тоски!»

После такого "учения" о связи национальной кухни и женско-национальных характеристик, а также и аппетитного описания английской, французской и итальянской кухни - в купе с женщинами этих стран - восторженно приступает к немецкой кухне.

«О немецкой кухне - ни слова. Она обладает всеми возможными добродетелями и только одним недостатком; но я не скажу - каким. В ней есть чувственная, однако, нерешительная выпечка, влюблённые блюда из яиц, опытные пампушки, душевные овощные супы с ячменём, блины с яблоком и беконом, добропорядочные клёцки по-домашнему, а также кислая капуста - право, лишь для тех, кто её в состоянии переварить».

Потом рассматривается голландская кухня - там он "запутался" и сбился на фланелевые подштаники. «Что касается голландской кухни», - отмечает этот любитель поесть и женский любезник, - «разделка рыбы неописуемо особенно любезная» и «интимный, и, в то же время, глубоко чувственный аромат сельдерея. Самоуверенная наивность и чеснок. Порицания заслуживает, однако, то обстоятельство, что они носят трусы из фланели; я не о рыбе уже, но о красивых дочерях омытой морем Голландии».

В двенадцатой главе он восклицает... «Я томился в сердце и желудке. Если бы хозяйка «Красной Коровы» не полюбила меня, я бы умер от тоски». ... «Это была коренастая женщина с очень большим круглым животом и очень небольшой круглой головой. Красные щёчки, синие глазки - розы и фиалки».

Потом описывает один инцидент с этой женщиной и его последствия так:

«Была бы хозяйка заведения "Красная корова" итальянкой, она бы меня отравила, но так как она была голландкой, её люди подали мне лишь очень плохую еду. Первым блюдом был отсутствующий суп. Это было ужасно, особенно для такого хорошо воспитанного человека, как я, который с юных лет ежедневно ел суп, и который до сих пор не может представить себе мир, где утром не восходит солнце, а в полдень не подают супа…»

... Действительно так: немцы любят супы. Задумалась: какие супы ела. Томатный в гостях, чечевичный после работы - на рынке.

Смотрю на Дюссельдорф.

И я разглядываю город через фокус моего фотоаппарата. Вот такое - под крышей церкви Йоханнес-кирхе, глазом не разглядеть, а вот зумом - да)

Просто конь клетчатый на улице Берлинер-аллее, там всё ещё "метро-туннельная" стройка.

Кирпичный классицизм. И там была найдена дверь, ставшая окном.

Городские нагромождения напротив классики.

Иду на Кёнигс-аллею.

Летом тень от платанов очень кстати!

Могу спрятаться в тени и - приблизив зумом - фото-рассматривать людей. Очень много безделия. Люди отдыхают в городе. Лето же :-). .

И я отдыхаю, бездельно фотографирую. Эти эркеры-углы интересные.

А вот тут всегда предупреждаю всех: "Осторожно, велосипедисты".

Тоже самое, но без велосипедистки. На левом берегу Рейна виден Кирмес.

Мастерская Беи Шрёдер в Старый город переехала.

Заводила двух барышень с экскурсии в приличное место.

Гости есть (гостями я называю приятных экскурсантов), я могу их хорошо знакомить с прекрасным и приятным.

Гортензия повсюду зацвела (но в этом году как-хо хило) - вот из моего садика.

Эдельвейс, кстати, не выжил ему горы что ли нужны. Многое обрезала и боролась с сорняками. Новая белая гортензия - такая совсем белая.

В воскресенье съездила на встречу+прогулку в город-крепость Цонс. Мельница, дворики, зелень. Маленький, но полноценный отпуск. Немцы такие короткие поездки (чтоб "развеяться") "вылетами" ("аусфлюг) называют.

Камни крепости отражаются в оконце, что в кирпичной стене. Улицы узкие.

Он очень кирпичный, прочный, каменный местами (базальт!) - крепость же.

Фотографировала и рассматривала дома. Опять на отдельный длинный репортаж набралось (сейчас не буду).

Нагуляла аппетит и у-до-вле-тво-ри-ла (слово инересное!) его бергскими нашими вафлями.

Народ французский в петанг играет.

Я там встречалась с коллегой, которая новую (немецкую) экскурсию разрабатывает (такая умница!), обменивались опытом. Обменялись, распрощались, а я пошла удовлетворять своё музейное любопытство. В здешнем краеведческом музее экспозиция слабовата (мало экспонатов).

Но мне эта книга приглянулась. Моя тема: путешествия и 19 век.

Вот это современное понравилось. Вид снизу (висит на цепях).

Пивные бутылки, каскад.

Ещё там один ресторанный лепной потолок (религиозный сюжет) можно хорошо разглядеть.

С ангелами, которые кажутся "из мультика".

А вот и шишки оловянные. Это их самая важная составная часть коллекции - посуда из прекрасного олова. Она в наших краях очень распространена.

Покрупнее. Как у меня в садике - сосенка )))

Вид из окна музея.

Старина и тишина.

На пароме - обратно в Дюссельдорф - солнце, простор.

Народ такой спортивный. Многие - на велосипедах. И стар, и млад (одну очень пожилую симпатичную пару наблюдала).

Возвращалась уже в жару.

Это фото в главной католической церкви Дюссельдорфа, Санкт-Ламбертус. Ходила на мессу (службу) по случаю дня памяти покровителя города - святого Аполлинария. После долгого и трудного дня пошла (и отстояла, все места были заняты) - не пожалела. Была очень толковая и честная проповедь - зачем нам это всё?

А в последний день июля мне встретились ...Адам и Ева - поразилась немного. Жизнь прекрасна и поразительна, удивляйтесь и наслаждайтесь!

А вот рассказ Лескова о камелиях из Львова:

"Женщины во Львове могут наслаждаться гораздо большей свободой, чем у нас в образованном Петербурге и матушке Москве белокаменной. Бульвар по улице короля Лудовика усеян женщинами с самого обеда до 11 часов ночи; даже и позже мелькают женские фигуры, но никто к ним не пристает, как у нас, где честной женщине нельзя показаться на улицу, чтобы не услыхать тотчас же самых интимных предложений. Здесь женщины гуляют свободно и никто их не трогает, несмотря на то, что Львов особенно изобилует женщинами, торгующими своею красотою. У полек и этот промысел, блистательно защищенный некоторыми экономическими писателями, практикуется как-то гораздо благообразнее. Львовская камелия не бросает по сторонам наглых взглядов, не толкает нарочно локтем, не заговаривает с прохожим, как наша невская камелия, а гуляет себе пристойно, таким же шагом, как и прочие, и нужно обладать польскою ловкостью, чтобы, сохраняя все наружное приличие, все-таки дать заметить, что если вы пойдете за нею в десяти шагах, то, войдя в одни ворота, она вам тихонько шепнет: “prosze” и… расстояние совсем исчезнет. Камелий, разъезжающих в колясках, на собственных рысаках, здесь нет, но нет и домов, где гнусные спекулянты опутывают несчастную женщину долгами и наживаются от нее. Первое здесь невозможно, потому что страшная конкуренция необыкновенно сбивает цену, а эксплуатация женщин спекулянтами в том виде, как это известно у нас, не допускается австрийской полициею. Больше уж, кажется, записать о Львове нечего… Да! Во-первых, я должен вступиться здесь за честь моей родины, оскорбленной г. Головиным в изданных им лекциях “О френологии”. В этой тоненькой книжечке, за которую г. Вольфганг Гергард дует очень толстые деньги, сказано, что мы, русские, не можем похвалиться изобретательностью, потому что вся она ограничивается изобретением самовара. Это несправедливо. Мы еще изобрели рукомойник со стержнем, и Европа сделала бы очень хорошо, если бы усвоила себе наше второе изобретение. Чая здесь пить невозможно, потому что его варят в кофейниках; но это еще ничего: не единым чаем человек жить может; но как жить, не умываясь? А умываться здесь русскому человеку решительно невозможно. Во всех гостиницах дают продолговатую фарфоровую или глиняную лоханку, а при лоханке графин с водой, и больше ничего. Из графина наливают воду в лоханку, и полощите в ней свою физиономию. Очень хорошо было бы, если бы поляки обзавелись нашими калужскими умывальниками".

Да я просто зачитываюсь, это как интересный блог, только автор пишет нам из 19 века). Читаю у Лескова "Из одного дорожного дневника" (так как в Зигене (в дороге, практически) прочитала “Мемуары герра фон Шнабелевопски” («Memoiren des Herrn von Schnabelewopski» 1834, автор - Гейне) над которыми я хохотала и восторженно пересказывала мужу.

Лесков пишет:

"6-го сентября 1862 года. Известный господин фон Шнабелевопский уверяет в своих записках, что его мистическое стремление к осуществлению аграрных законов в новейшей форме произошло не вследствие некоторых особенностей его дородового развития. Он объясняет в себе это стремление тем, что его родительница, нося его в своем чреве, постоянно читала Плутарха и, может быть, заинтересовалась одним из его великих мужей. Господин фон Шнабелевопский полагает, что если бы в этот многозначительный период матушка его читала жизнеописание Картуша, то он, может быть, сделался бы знаменитым банкиром, а сделавшись известным банкиром, г. фон Шнабелевопский, разумеется, мог бы быть и министром финансов... Высокие мнения г. фон Шнабелевопского имели на меня такое большое влияние, что я перестал смотреть на людей как на независимых, самостоятельных деятелей и все их поступки, нравы и направления объясняю обстоятельствами, происходившими во время их рождения. Впоследствии, когда я прочел Тристрама Шенди, я еще более утвердился в сказанном положении и теорию Роберта Оуэна ставлю выше всех известных и не известных мне уголовных кодексов. Несчастное чтение записок г. фон Шнабелевопского и еще более Тристрама Шенди сделало меня в известном смысле фаталистом. Оно также развило во мне терпимость, вследствие которой я с одинаковым спокойствием наблюдаю деяния банкиров и хлопоты о введении между ангелами, населяющими землю, новых аграрных законов, отчего, впрочем, хлеб непременно вздорожает. Но это же чтение причинило мне очень много совершенно лишних забот. Когда я встречаюсь с новыми людьми, я впадаю в ужасное беспокойство, потому что меня сейчас же начинает мучить вопрос: что читали их матери в то время, когда были ими беременны? Разрешение этого вопроса в некоторых странах должно быть очень затруднительным, и я не знаю, что было бы со мною до сих пор, если бы я родился не в России. Россия мне необыкновенно мила тем, что в ней я могу гораздо легче определять, каких авторов читали матери моих земляков. У нас лица для этого необыкновенно удобны. Особенно утешает меня выразительность лиц московских и киевских. По рельефности этих выражений я давно решил, что матери современных москвичей во время беременности или ничем себя не беспокоили, или же всего внимательнее просматривали “Московские полицейские ведомости”. Киевские же, наоборот, страдали всегдашним беспокойством и проводили время за “Сандрильоною”. Волынские матери читают календарь, издаваемый в Бердичеве отцами-кармелитами или бернардинами, орловские — “Евгения Онегина” и киевские святцы, а курские — киевские святцы и “Евгения Онегина”. Камень преткновения для меня всегда находился в Петербурге. Очевидно, что матери наехавшего сюда населения что-то читали; но что такое они читали, нося залоги супружеской любви, я этого никогда отгадать, верно, не мог. То же самое могу сказать и об окрестностях нашей милой столицы. Всякая поездка из Петербурга меня мучит, и я успокаиваюсь только в Москве, когда понесет съестным. Вот, например, теперь, в купе, которого 1/8 часть я приобрел за 14 сребреников, от Петербурга до Вильна, есть одна барыня, сидящая со мною нос против носа; немец, сидящий рядом с барыней; священник, сидящий рядом со мною против немца, и четыре француза. Когда они взошли и уселись — я не заметил, потому что уселся раньше всех и тотчас, усевшись, впал в то моральное и физическое бездействие, которое, как известно, итальянцы называют dolce far niente. Странность состава моей компании я заметил только тогда, когда вагон качнулся, и послышалось несколько прощальных возгласов: “adieu, прощайте, do zobaczenia!” Немец ничего не кричал, и этой скромностью заслужил некоторое мое внимание..."

О))) Лесков понимал юмор и Гейне!

Кобленц: там, где встречаются Рейн и Мозель

Кобленц: там, где встречаются Рейн и Мозель. Римляне возвели здесь крепость, франки – королевский двор, курфюрсты – замок, французы сделали Кобленц центром своего департамента на Мозеле, а Пруссия превратила его в «рейнский Потсдам», перенеся сюда управление Рейнской провинцией.

Более 2000 лет назад римляне возвели здесь мощные военные укрепления, назвав их Castellum apud Confluentes – «укрепление у слияния рек». Позднее это название трансформировалось в Koblenz. В средние века сюда пришли рыцари Немецкого ордена, а в XIX столетии Кобленц превратился в неприступный бастион Европы.

Место это с особым колоритом и живописными берегами. Город был особенно любим немецкими романтиками. С этим городом связал свою жизнь и издатель Карл Бедекер (Karl Baedeker), чьё имя на рынке туристической продукции и путеводителей давно уже стало нарицательным. Это здесь он выпустил первый путеводитель по Рейну, снабдив его кратким описанием экскурсии по Кобленцу.

Все начинают со знаменитого Немецкого угла (Deutsches Eck), посмотрите конный памятник императору Вильгельму I. Пройдите вдоль берега Мозеля до старейшего в городе здания башенного типа Zum Deutschen Kaiser, построенного королевским монетным мастером ещё в XVI веке. Интересное: площадь Florinsmarkt. и  Старый торговый дом (Altes Kaufhaus, 1419 г.), позднее перестроенный и используемый в качестве ратуши, а ныне - Музей Среднего Рейна (Mittelrhein-Мuseum). Здание Бюрресхаймского двора (Bürresheimer Hof, ныне юношеская библиотека), бывшее здание суда – Дом судебных заседателей (Schöffenhaus) и церковь Флоринскирхе (Florinskirche), Старый замок (Alte Burg), построенный ещё в XIII веке (сейчас здесь городской архив). Площадь Münzplatz - Marktstraße, площадь Am Plan и церковь Богоматери (Liebfrauenkirche), театр (Theater Koblenz) возведён ещё в 1787 г., комплекс зданий дворца курфюрста (Kurfürstliches Schloss). Базилика Св. Кастора (Basilika St. Kastor) и прекрасный цветочный парк.

Галопом по Дюссельдорфу?

В красивых ландшафтах в Дюссельдорфе есть "лесное место" близ района Графенберг (Grafenberg). В 1909 году сюда перенесли открытую в Дюссельдорфе ранее в районе порта площадку для верховой езды (ранее Rheinwiesen). Две фахверковые трибуны старого ипподрома были просто переставили в Графенберг. Постепенно достроили новые здания, начиная с великолепных жоккейских весов 1913 года (теперь объект охраняется как памятник архитектуры), а также главные ворота и "тотализатор" - старое здание, где делали ставки, обе постройки датируются 1914. Позднее построенные трибуны (1920/21 годы) также являются частью исторического ансамбля. Современные трибуны, однако, возникли только 1989 году.

1956 год здесь побывал бывший премьер-министр Великобритании Уинстон Черчилль, чье замечание "все мошенники ходят на ипподром, но не все, кто пришёл на ипподром - мошенники", стало крылатым. В Дюссельдорфе Черчиллю, кстати не повезло: его конь по кличке "Притворщик" притворился слабаком. В 1949 году муж младшей дочери Черчилля Мэри Кристофер Сомс подарил пенсионеру скаковую лошадь, и с тех пор Черчилль стал выставлять на скачках собственных лошадей, наняв для них специального тренера. Любимый серый жеребец Черчилля по кличке Колонист II тринадцать раз выигрывал скачки, заработав своему хозяину почти 12 тыс. фунтов. Черчилль обычно бывал на ипподроме в дни, когда Колонист II участвовал в состязаниях, и приходил в восторг, когда тот побеждал.

30 августа - собачья тема - Dog-Event 18 - 20 сентября антиквариат "Жажда жизни" Lebenslust - Antikmarkt 26 сентября - концерт Lazy Beat Bones

Гуляли мы по Обербильку (это район города Дюссельдорфа)

"— Не видал ли ты остальных из моей команды?
Она с высоты его ладони оглядела мусорную площадку и окружающий ее газон.
— Смотри не вырони меня! На сегодня мне достаточно падения в эту отвратительную клоаку.
— Что это за падение?
— Ну, мое и моей команды. А все эта проклятая буря.
— Буря? — Ну да! Ты что, тугоухий? Она тряхнула локонами.
— Ну, ураган, который разыгрался здесь этой ночью. Такого ужасного урагана я не помню. Кстати, где я вообще нахожусь? Оливер, как обычно, спал глубоким сном и никакого урагана не заметил.
— На Кёльнерштрассе. О боги, он совсем тупой!
— Кёльнерштрассе — где это?
— В Обербильке.
— Это деревня?
— Нет, район города.
Валентирина постаралась обуздать свое нетерпение. Мягко, словно перед ней был душевнобольной, она спросила:
— Какого города?
— Дюссельдорфа.
Поверить невозможно! Этот рыжий (она восхищенно посмотрела на рыжие волосы Оливера, блестевшие на солнце) был больным на голову, она в жизни таких не встречала. При других обстоятельствах Валентирина нашла бы это забавным. Но не теперь. Оливер удивился, поймав восхищенный взгляд больших голубых глаз: девчонка разглядывала его шевелюру. Теперь она спросила еще мягче:
— В какой стране?
— В Германии.
Ну, хоть что-то. Итак, они приземлились в центре Европы, чертовски далеко от дома"
(да-да, вот такой длинный эпиграф!)

Гуляли мы по Обербильку (— Это деревня? — Нет, район города (с), который я назвала бы анти-центральным, но близким к центру.

Дюссельдорф-Обербильк

Начало прогулки - от главного вокзала Дюссельдорфа - но там ступайте к "неглавному" выходу с названием Bertha-von-Suttner-Platz.

Этот район очень связан с железной дорогой, без неё его бы и не было, а были бы - как до середины 19 века - поля и леса (и много дичи). Там нет Старого города и построек старше 170 лет, главные особенности: сталь, прокат, особые памятники. Он рабочий, очень "ино-странный" (каждый третий житель - и ничего!) и покровителем этого района не случайно стал святой Иосиф (первая церковь района "Санкт-Йозеф" - постройки 1872 года).

Этот же библейский персонаж - "защитник" беженцев и лишённых родины (Покровитель всей церкви - "назначен" на новую должность с 1870 года; супругов и христианских семей, детей, молодежи, дев, сирот, воспитателей, беженцев и путешественников, заключённых и умирающих; рабочих и ремесленников (и почему-то дровосеков, инженеров, сапёров!).

Иосиф, “юридический” отец Иисуса. Он жил в Назарете, был плотником (Мт 13, 55). Там он обручился с Марией (потому и Иосиф-обручник). Он принял ее и жил с ней впредь в девственном браке ("брак Иосифа") (Мт 1, 8-25). Для переписи, которую кесарь Август по всей земле, т.е. во всей Римской империи, повелел провести, пошел также Иосиф с Марией в Вифлеем, город его отцов, где он явно имел земельную собственность или ему принадлежала, по крайней мере, часть поместья. Ввиду отсутствия лучшего пристанища, пришлось удовольствоваться хлевом, где Дева Мария и родила своего первенца (Лк 2, 1-7). По закону Моисееву он принёс в храме предписанную жертву (а ввиду бедности, ему было разрешено принести в жертву вместо ягненка двух голубок). После посещения волхвов он бежит (потому и покровитель беженцев) по указанию Ангела с Марией и младенцем в Египет, а через несколько лет, после смерти Ирода, получает возможность вернуться в свой родной город Назарет. Когда Иисусу было 12 лет, Иосиф взял его в первый раз на праздник Пасхи в Иерусалим и после трёх дней поисков нашел его в храме, сидящим посреди учителей и спрашивающим их.

После этого Иосиф больше не появляется в Евангелиях. Общепринято считать, что он скончался ещё до публичного выступления Христа. Евангелие также не сообщает ни единого им сказанного слова. Из этого можно заключить, что он был, по своей сущности, весьма скромным и сдержанным человеком, который, не произнося ни слова, подчинялся каждому указанию свыше и своей совести.

Итак, в прошлый "субботник" предлагалось отправиться гулять по Дюссельдорфу со смыслом и по неведомым туристам местам с целевой установкой "горожанам надо знать больше", вот для этого мы и пошли в район, который называют "Золушкой", или "терра инкогнита". Именно такой "террой" местные считают Обербильк, что в километре от Кё, но "заключён" в треугольник (не бермудский, а железный): между железной дорогой, другой железной дорогой и ещё одной железной дорогой.

Посмотрели на одну из двух неоготических католических церквей, перед которой "прочитали" историю рабочего района в бронзе и разобрали знакомый почерк скульптора. Кто догадывается, о ком речь? Он, кстати, там же и живёт-работает. Нашли его его дом. Вместо двух часов прогуляли три с половиной (2 километра) за вокзалом в промышленном районе Дюссельдорфа 19 века. Теперь здесь живут многчисленные иностранцы, есть Пушкин (в бронзе), Московская улица, Варшавская и Хайфа, 3 железнодорожные станции (кто бы удивлялся) и 4 (четыре!) станции подземного транспорта. А мы - пешком.

Район на юге граничит с "Народным" парком (куда мы ходили летом прошлого года), где можно продолжить гуляние самостоятельно и это будет нестандартная пограмма "простого человека и нетуриста" на целый день.

А в следующем репортаже смотрите кадры, сделанные в за*железно-дорожном Дюссельдорфе-Обербильке. И читайте отрывки из прекрасной книги.

Гюнтер Грасс: глава "1910" и "толстая Берта"

Сначала предпосылки. 19 век. Из учебника:

"Значительным препятствием для процесса индустриа­лизации в Германии была политическая раздробленность этой страны. Ситуация значительно улучшилась после объединения немецких земель в 1871 г. Крупнейшим про­мышленным районом Германии становится Рурская область, где находились значительные месторождения угля высокого качества. Впоследствии здесь была основана ком­пания Круппа, являвшаяся ведущим производителем ста­ли в Германии. Другой промышленный центр страны рас­полагался в долине реки Вуппер. В начале века он полу­чил известность за счет производства хлопчатобумажных тканей, добычи угля и железной руды. Именно в этом районе Германии для производства чугуна вместо древес­ного угля впервые стал использоваться кокс.

Это про регион, окружающий Дюссельдорф. И в нём - город Эссен, который ещё называют "городом Круппов". У Круппов была Берта (1886 - 1957, внучка Альфреда Круппа, «пушечного короля», который в своё время вывел фирму в лидеры).

А была ещё у Круппов "Большая Берта" - названа по имени Берты Крупп - самая большая осадная пушка времен Первой мировой войны, построенная в Германии; спроектирована в 1904 году, построена в 1914 году на одном из заводов Круппа в Эссене.

Калибр орудия 420 мм, вес снаряда 820 кг, максимальная дальность обстрела 15 км. Всего было выпущено 30 подобных орудий. Так вот эту выпускавшуюся в годы Первой мировой войны 420-мм гаубицу крупповцы называли Большой Бертой, или Толстой Бертой (Dicke Bertha).

А теперь как этот фрагмент истории Германии отражён в главе "1910" - Мое столетие (переводчик Софья Львовна Фридлянд) Гюнтера Грасса: - рассказ одной "толстой Берты" и, может быть, ещё одна версия названия той гаубицы:

"Ну, теперь я вам расскажу, почему здешние парни из-за того, что звать меня Бертой и вообще я из себя довольно полная, привесили мне эту кличку. Жили мы тогда в заводском поселке. Квартира была от завода и очень близко. Зато весь дым тоже нам доставался. Но когда я начинала браниться, потому как белье снова, пока сохло, все стало серое, а мальчишки кашляют без передыху, отец повторял: «Да будет тебе, Берта. Кто работает у Круппа на сдельной, тому надо поспевать на работу вовремя, как штык». Ну мы и жили тут, до последнего времени, хоть и тесновато было, потому как заднюю комнату, которая выходила на крольчатник, пришлось уступить двум холостякам, их еще называют нахлебники, а для швейной машинки, которую я на свои кровные купила, места и вовсе не осталось. А мой мужик, он знай себе говорит: «Да брось ты, Берта, главное дело, крыша не течет».

Сам он работал в литейном цеху. Отливали они там пушки. Со всеми причиндалами. До войны оставалось года два от силы. Так что работы у них хватало. И отлили они такую хреновину, которой прям все гордились, потому как такой громадины еще свет не видел. А в нашем-то поселке многие работали на литье, и оба наших нахлебника тоже, стало быть и разговор об этом шел все время, хотя это считалась вроде как тайна. И они все никак не могли довести эту пушку до ума. Она должна была получиться вроде мортиры. Это такие короткие. Калибр считался точно сорок два сантиметра. Но отливка все не удавалась и удавалась. И вообще дело тянулось и тянулось — конца и краю не видать. Но отец знай себе говорил: «Если ты спросишь у меня, я тебе так скажу: это мы еще успеем, пока всерьез дойдет до дела. Ну, ты ж Круппа знаешь, захочет, так продаст ее русскому царю».

А потом и впрямь дошло до дела, через несколько лет, но они и не подумали ее продавать, а издаля стрельнули из этой пушки прямо по Парижу. И называли ее повсюду «Толстая Берта». Даже там, где про меня и слыхом не слыхали. Это просто литейщики из нашего поселка назвали ее так в честь меня, потому как в поселке-то я была сама толстая. Мне это вовсе и не понравилось, что обо мне разговоры пошли, но мой мужик и говорит: «Это ж они не со зла». А я эти пушки на дух не переносила, хоть мы с них и жили у Круппа-то. И если вы меня спросите, скажу прямо: жили не сказать чтоб плохо. У нас по поселку даже куры бегали, и гуси тоже. А в закуте почти у каждого стояла свинья. А по весне даже и кролики…

Только в войне с нее большого проку не было, с ихней толстой Берты. Французы-то поди со смеху помирали, когда она опять стрельнула мимо. А мой мужик, которого Людендорф под конец загреб в ландштурм, из-за чего он и стал у меня калекой, и стало быть нам нельзя было оставаться в поселке, а можно только снимать беседку на мое сбереженное, он мне всякий раз говорит: «Да будет тебе, Берта, по мне можешь и больше истратить, главное, чтобы ты у нас здоровенькая была»".

"Плывите Рейном до Дюссельдорфа! Там, в городе и на лугах у Рейна, вы найдёте..." (с)

Смотрите, какую историю нашла! Да, про Дюссельдорф, конечно :-)Рейн, Кирмесс, Нибелунги, Оберкассель и Обербильк! Рассказывает Вольфганг Колльберг в "Хранителях жемчужного жезла" (перевод Светланы Одинцовой)

"— Плывите Рейном до Дюссельдорфа! Там, в городе и на лугах у Рейна, вы найдете первую летную команду. И птица скрылась в низких тучах так же неожиданно, как и появилась. — Кстати, зовут меня Нандур! — донесся до них голос из облаков. Теперь все на плоту очнулись. Рейн! Им надо плыть по овеянному легендами Рейну! — Ну, и где находится эта дыра? Как там она называется? Дюзендорф? — Нет, Дюссельдорф. Лежит на берегах речушки Дюссель. — Это за Вормсом? Клининг вздохнул. Все гномы от мала до велика просто с ума сходят, слыша слово «Рейн». Рейн! Вормс! Хаген из Тронье! Сокровища Нибелунгов! Мечта каждого гнома — вернуть знаменитые сокровища. Того, кому это удастся, наверняка ожидает бессмертная слава, не говоря уже о богатстве, которое ему достанется. Иллантин вздохнул: — Забудьте о сокровищах! Он тоже мечтал об этом. Несчетное количество раз представлял, как это будет — вот они поднимают из Рейна сокровища Нибелунгов и доставляют их на дрейфующий остров-континент. Подобно многим другим, он искал следы самого знаменитого из всех кладов и наконец после долгих и трудных поисков обнаружил потомков знаменитого уроженца Тронье на Аляске. Через надежного посредника, Альбериха — человека ростом с гнома, он смог вступить с ними в контакт. Тронье оказались прожженными авантюристами, которые в прошлом тщетно искали золото в земле Клондайка. Трое мрачных, жующих табак братьев.

Старший, их предводитель, носил черную повязку на глазу и два вороньих крыла на шляпе. Нибелунги? Хаген из Тронье? Они не знают такого. Они знают только, что их прадедушка Хагги Тронде во время золотой лихорадки прибыл на Аляску из Европы и привез сыновей Гюнни и Зиги и дочь Хильдхен. Прадедушка Хагги и его семейство долго и безрезультатно искали золото. Потом его сын от отчаянья женился на девушке легкого поведения из исландского бара. Бабушка тоже происходила из Европы и носила столь же забавное имя — Брунхильда или что-то вроде того. После рождения их сына Этцеля, отца троих братьев, в баре случилась большая стрельба из-за ревности, и пролились реки крови. Прадедушка Хагги, оба его сына и их сестра Хильдхен при этом отправились в мир иной. Но незадолго до легендарной перестрелки дедушка Зигфрид напал на мощную золотоносную жилу и бог весть почему дал ей имя «Золото Рейна». Он погиб, не успев оставить карту с точным указанием местонахождения жилы. Бюро, где была зарегистрирована его заявка, сгорело дотла той же трагической ночью, когда разгоряченная стрельбой толпа подожгла бар и близлежащие здания. Вся документация обратилась в дым. С той поры золотой рудник с легендарной жилой позабыт. Она должна залегать где-то на Клондайке. Хотя считается, что все золотоносные месторождения Клондайка и округи уже выработаны, семья никогда не прекращала поисков «Золота Рейна» дедушки Зигфрида. Они, братья, непоколебимо уверены в том, что однажды найдут жилу.— Забудьте про сокровища Нибелунгов, они вас просто лишают рассудка. Кроме того, жадность противоречит кодексу нашей страны, — строго предупредил иллантин. Пристыженные, трое друзей опустили глаза. Клининг прав: дома у них есть все, чтобы быть счастливыми. Но каждого манила великая слава.

— Ну, тогда в Дюссель… Как деревня-то называется, а, Клининг? — Дюссельдорф. — Колпаки по ветру! Сейчас мы покажем папаше Рейну, на что способны! — Вугур крутанул штурвал, и плот вошел в один из рукавов дельты Рейна.

ФЛОРИАН ФЛО

Хотя Дюссельдорфская ярмарка, раскинувшая палатки на лугах Оберкасселя, близ Рейна, ломилась от посетителей, над входом в блошиный цирк висела второпях нацарапанная табличка: «СЕГОДНЯ ЗАКРЫТО!». Там, в обшарпанной палатке, перед маленьким столиком, который выглядел как модель большой цирковой арены, на корточках сидел человек. Флориан Фло. Руди Бламан (таково было его настоящее имя), самопровозглашенный директор маленького цирка (об этом уведомляла табличка на палатке), напряженно наблюдал за крошечным существом. Оно было привязано тончайшими золотыми нитями к палочке, служившей опорой, на которую натягивался канатик для блошиных танцев. Укротитель блох был рад тому, что золотые нити, которыми он обычно привязывал своих подопечных к крошечным колесницам и маленьким щитам, оказались у него под рукой. Он все еще не мог поверить своим глазам и разглядывал непонятное крохотное существо. Малютка, без колпака ростом не более двух фаланг мизинца, смотрел на Флориана Фло молча, но очень свирепо. В обычной ситуации дрессировщик блох нашел бы это очень забавным — ну чем не сцена из фильма в жанре фэнтази? Но сейчас ему было не до смеха. Директор цирка от волнения подавился, потом почесал нос и с мощным «Аппччхи!» послал мощную струю воздуха прямо на стол, почти оторвав маленькое создание от опоры. Крошечные римские колесницы и щиты взлетели, сопровождаемые маленькими разноцветными мячиками из ваты, которыми жонглировали его блохи, и прочим реквизитом, описали большую дугу и исчезли во мраке палатки. Флориан Фло осторожно пошарил в темноте, положил найденный реквизит обратно на арену и от страха отпрянул: голубые глаза существа злобно сверкнули. — Мне… мне жаль… — пробормотал он, запинаясь.

«Этого не может быть! Не может быть!» — уговаривал себя герр Блоха. Он даже ущипнул себя, но это не помогло: крохотное создание не снилось и не мерещилось… Флориан Фло поднялся, вышел из палатки и очутился среди посетителей ярмарки. — А сегодня блошиный цирк работает? — спросил его молодой отец. — Фу! У меня уже зуд! — взвизгнула его жена. — Вы меня туда не затащите! После этого у меня будет полон дом паразитов! — И она потянула мужа и ребенка дальше. Директор цирка с отвращением смотрел им вслед. Типичная современная молодая семья: жена истерична и неуправляема, а муж — настоящая тряпка.

В последнее время дела Флориана Фло шли неважно: его «артисты» вызывали у большей части посетителей ярмарки чувство отвращения и нервный зуд. Те, кто с удовольствием смотрел фильмы ужасов, до дрожи в коленях боялись стать добычей необычных циркачей. Среди людей, посещавших палатку (а таких становилось все меньше) и готовых выложить по два евро за билет, обязательно находился острослов, который немедленно начинал делать глупые замечания и при этом почесываться. А поскольку глупость заразительна, вскоре начинала визжать одна из женщин: «А-а-а, меня укусила блоха! У меня всюду чешется! Эдгар (Гельмут, Карл, Отто и т. д., и т. п.), пойдем поскорее отсюда!». Все больших трудов стоило Флори успокоить людей и объяснить им, что все блохи привязаны и находятся под контролем. Удовольствие от действа получали только дети. Хотя бывало, что какой-нибудь истеричный малыш орал как резаный, что проглотил блоху, и представление приходилось прерывать. Проклятый бизнес больше не приносил ни малейшего удовольствия. Возможно, в будущем Руди Бламану лучше попытаться открыть зал игровых автоматов вроде тех, которые появились на ярмарочной площади, к возмущению владельцев традиционных аттракционов. ..."

В копилку фактического. Автомобили Дюссельдорфа.

Итак, жителей города - чуть больше 600.000. Автомобилей в два раза меньше - 297.093 авто зарегистрировано в Дюссельдорфе (данные на июль 2015), на улицах их узнают по знаку "D-...".

А теперь - вопрос, как вы думаете, какая автомобильная марка со знаком "D" встречается на улицах города чаще других (каждый пятый автомобиль)?..

56.854 - любимец публики "народный авто" Volkswagen (1 место), но чаще, в 73.400 случаях разъезжают на "вместевзятых" конкурентах: "мерседесах" и "БМВ": Mercedes (40.055, второе место), BMW (33.347 третье место).

Четвётрое и пятое место в списке дюссельдорфских авто у немецких Audi (32.312) и у немецких же Opel (24.610).

...Что есть, то есть: большинство жителей Дюссельдорфа, по-любому, предпочитают немецкие машины.

А теперь зарегистрированные "авто-иностранцы": Ford (15.735), Renault (10.042), Skoda (8.602), Toyota (7.349), Peugeot (6.893).

Дорогие машины Дюссельдорфа в цифрах:  

на немецких "порше" катаются чаще (4.003), чем на британских "ягуарах" (906) и итальянских "феррари"(190), а также на Maserati (98) и Aston Martin (90). 

"Роллс-ройсов" в Дюссельдорфе - наперечёт - 49 штук, электро-новомодных "Tesla" - 42, а "ламборджини" - 28.

И если вы дочитали эту статистику, то вам интересна тема. А потому загляните в ретро-мастерскую и полюбуйтесь старыми автомобилями.

А если сами путешествуете на машине, то учтите про парковки.

Генрих Гейне. Ещё и ещё.

Знаете ли вы, что...

“Мемуары герра фон Шнабелевопски” («Memoiren des Herrn von Schnabelewopski» / 1834) читал писатель Лесков (и явно ценил - об этом я ещё обязательно распространюсь:-).

Это произведение "вызвало к жизни" либретто оперы “Летучий голландец”, а баллада Генриха Гейне “Тангейзер” побудила Вагнера приступить к сочинению либретто, а затем музыки оперы того же названия.

Фрагментарное произведение Гейне “Первоначальные духи” послужило для Вагнера исходным толчком к сочинению “Кольца Нибелунгов”: именно у Гейне Вагнер ближе познакомился с миром гномов-нибелунгов, валькирий, эльфов, с молодым Зигфридом – основными действующими лицами германских мифов и легенд, позднее воплощённых в знаменитой тетралогии.

Довольно редко произведения этого "опасного немецкого эмигранта" появлялись в тогдашней русской печати (за исключением нескольких опытов Тютчева в 1827 и 1830 гг.) вплоть до 1838-1839 г., когда целая серия переводов М.Н.Каткова из "Книги песен" в московских и петербургских журналах положила начало лавинообразно нарастающей популярности немецкого поэта в России. До этого времени он был известен русскому читателю преимущественно как автор прозаических произведений.

В 1843 году в журнале "Современник" за подписью К.Петерсона появится статья, посвященная Гейне, а там:

"Для того, чтобы понять всю прелесть Гейне, его должно читать урывками. Один цветок приятно иметь в комнате, но наставьте много цветов, и у вас разболится голова. Гейне умён, умён как десять умниц, взятых вместе; но он не умеет достойно пользоваться умом своим и тратит его часто на такие безделицы, о которых и слова сказать не стоит: это богач, для которого деньги - сор и прах". "Удивляемся игривости и силе ума Гейне, удивляемся прихотливой прелести его воображения, удивляемся гармонии его слога и только жалеем, что столько превосходного растрачено по-пустому: где веры нет, там прочности быть не может...".

А вот французское мнение:

"В первый раз читал я его Reisebilder <"Путевые картины"> в Экуэнском лесу <...> Я сидел в средине парка: эти большие деревья, которые умирающая осень ожелтила, сделала бронзовыми, сизыми, голубыми, смотрели на меня, как бы понимая мысли Гейне и мои; они, по временам, кидали на меня несколько разноцветных листьев <...> Эти листья летели ко мне с радостным, но унылым шумом, с каким-то свистом, похожим на песню <...> они сияли всеми цветами, как слог Гейне, они умирая блистали, как его мысль; они долго носились в воздухе, играли, казалось, с ветром прежде чем падали на листы веселой и печальной Галло-Немецкой книги, на эти листы, имеющие с ними так много сходства". [Парижский журналист Philarète Chasle, 1835]

"Г е й н е   у м е р   в   П а р и ж е   в   1 8 3 7",   -   было написано на страницах солиднейшей петербургской энциклопедии 1838 года. Уже на другой год после статьи "Лексикона" о Гейне будут писать в прошедшем времени, как об умершем. (информация взята из следующего по ссылке источника).

Генрих Гейне умер после тяжких страданий (в 1848 г. поэта поразила тяжелая болезнь – сухотка спинного мозга, приковавшая его к постели) в 1856 году политическим изгнанником в Париже и был похоронен на кладбище Монмартр*. Среди других в последний путь его провожали Теофиль Готье и Александр Дюма.

Очень рекомендую эту статью: "Генрих Гейне и мы", написал её Иннокентий Анненский.

"Лет шесть тому назад в Париже на кладбище Монмартра можно было еще видеть серую плиту. На ней стояло только два слова "Henri Heine". Всего два, и то иностранных, слова над останками немецкого поэта; два слова, оставленные стоять в течение целых 45 лет на камне, в хаосе усыпальниц парижской бедноты... Но грустно думать, что для поэта не нашлось даже каменных слов на том языке, которому он сам оставил венок бессмертной свежести. Можно, пожалуй, предположить, что не только соотечественники Гейне, но и вообще все люди, думающие по-немецки, так прочно и раз навсегда обиделись на его выходки против орла Гогенцоллернов или знамени Фридриха Барбаруссы, что в их глазах для кары Гейне оказалось мало даже его двадцатилетнего изгнания... В настоящее время, благодаря покойной австрийской императрице, могила Гейне украшена достойно её червей, но оценка автора "Германии" на его родине далеко не свободна ещё и теперь от горечи оскорбленных им когда-то патриотов, фарисеев и тупиц. Последние двадцать с лишком лет проведены были Гейне среди французов, и между французами у него было немало друзей. Безумный Жерар де Нерваль отмечал Гейне его германизмы, а Т. Готье не только восхищал его, но влияние этого несравненного художника, несомненно, сказалось и на эстетизме "Романцеро". Тем не менее французы никогда не считали его своим. Он не был для них даже Тургеневым или Мицкевичем. Среди немцев они и Бисмарка и Ницше считают гораздо родственнее себе по духу, чем рейнского трубадура. Больной Гейне обмолвился как-то, говоря о Франции, такой фразой: "Лёгкость этого народа меня утомляет", - и вот через полвека после его агонии французы все еще не могут забыть этой фразы. Если Гейне кого-нибудь боготворил, кроме женщин, которыми хотел обладать, так разве одного Наполеона. ... Поляки? Но простят ли они когда-нибудь Гейне его Крапюлинского? Если есть - не решаюсь сказать народ, но общество - интеллигенция, - которой Гейне, действительно, близок по духу и у которой нет, да и не может быть с ним никаких политических счётов, - так это, кажется, только мы, русские. Особенно в шестидесятые годы и в начале семидесятых мы любили Гейне, пожалуй, больше собственных стихотворцев. Кто из поэтов наших, начиная с Лермонтова, не переводил Гейне (Майков, Фет, Алексей Толстой)? Гейне имел даже как бы привилегированных русских переводчиков, тесно связавших с его поэзией свои имена: таковыми были М.Л.Михайлов и ныне здравствующий П.И.Вейнберг. Правда, русские всегда понимали Гейне своеобразно, но что мы не только чувствовали его обаяние, а провидели его правду лучше других народностей, - это не подлежит сомнению. И на это было много причин. Во-первых, русскому сердцу как-то трогательно близко все гонимое, злополучное и страдающее, а таков именно Гейне. Далее, мы инстинктивно уклоняемся от всего законченного, застывшего, общепризнанного, официального: истинно наша муза это - ищущая дороги, слепая муза Тютчева, если не кликуша Достоевского. И поэзия Гейне, эти частые июльские зарницы, эта "легенда веков при вспышках магния", как превосходно выразился о поэзии Гейне один французский писатель, своеобразно воспринятые нашей больной славянской душою, показались ей близкими, почти родными: они не испугали её, как "отравленные цветы" Бодлера... Самая антиклассичность Гейне сближала его с нами... Гейне был врагом всякой религии, поскольку она слагается в канон и требует догматов... Любя в богословиях всех стран лишь фейерверк, игру ума, в самой религии Гейне любил ее пафос. О, не реторический, конечно, а настоящий пафос: тот, например, который светится в "Кевлаарских пилигримах". Среди молебных даров Мадонне-целительнице принесено было в Кевлаар восковое сердце, - и вот богоматерь, приблизившись к постели больного юноши, у которого умерла невеста, останавливает источник неусыпляемых мучений, оставляя больного бездыханным. Совершилось чудо, и Гейне не выпускает на этот раз своего бесёнка. Есть пафос, которому Гейне не только всегда и беспрекословно верил, но к которому он относился с каким-то болезненным состраданием, - это был пафос сердца, раненного безнадежной или обманутой любовью. Религиозный экстаз был, может быть, любимейший из тех, которым Гейне отдавался во власть, но экстаз должен был быть при этом кристально чистым и безудержно свободным, как радужный водомет среди пыльного города в жаркий полдень. ...Ирония Гейне в религиозной области, конечно, не вполне совпадает с нашей: она гораздо острее и безнадежнее. Но что сближало отношение Гейне к положительной стороне религии с тем, которое отличает русскую интеллигенцию, - так это боязнь, чтобы религиозное чувство не профанировалось привычкой, деспотизмом, тупостью или бессердечием. При более глубоком анализе открывается различие: для Гейне религия оправдывается красотой пафоса или иллюзиею, для русской души - самоограничением и подвигом. Но что более всего делает Гейне русским, так это, конечно, его отношение к родине. Вообще, любовь Гейне я бы скорее всего назвал дикою. В ней всегда было что-то безоглядное, почти безумное, как и в самой натуре поэта, несмотря на весь ее эстетизм или, может быть, именно в силу преобладания в ней эстетического начала. ...Любовь Гейне к родине не могла бы уложиться ни в какие рамки. ... Для Гейне любовь к родине была не любовью даже, а тоской, физической потребностью, нет, этого мало: она была для него острой и жгучей болью, которую человек выдает только сквозь слезы и сердится при этом на себя за малодушие.

Мучительной жаждой уносит меня От счастья, сладчайшего в жизни. Ах, я задохнусь, коль не дать подышать Мне воздухом в милой отчизне, До спазмов доводит волненье, тоска, Растя все сильнее, сильнее... Дрожат мои ноги от жажды попрать Немецкую землю скорее. (Пер. П. И. Вейнберга)

Здесь не место распространяться о своеобразностях русифицирования Гейне в наших переводах. Лучшие из этих переводов, хотя бы того же Михайлова, при всей их несравненной задушевности, делают Гейне немножко плаксивым, а его стих однообразно певучим... В переводах Ал. Толстого немецкий поэт точно любуется собою, а у Майкова, наоборот, он становится сух и грозен. Но все это, в сущности, мелочи. Кто из нас может сказать, что он никогда не переживал хотя бы нескольких страниц из Гейне, и при этом вовсе не темпераментом, не в смысле юношеских разочарований, а как-то глубже, идейнее; нет, даже не идейнее, а полнее, целостней, душевнее. Нападки на Гейне нам, русским, или тяжелы или непонятны; к тому же в них часто чувствуется пессимистическое веяние антисемитизма. Сделать беглую характеристику Гейне или хотя бы одной его стихотворной поэзии крайне затруднительно. Пусть стихов у Гейне наберется втрое меньше, чем прозы, так как ведь проходили десятки лет, в течение которых мог он не придумать ни одной рифмы, - но в результате он все же дал в своих стихах безмерно и, главное, разнообразно много. Просто глаза разбегаются! Займешься одним, набегает другое...

... более всего любил Гейне сказочный мир германского леса, особенно вакхических никс, рассудительных гномов и обманчивых эльфов. И, читая ..."Лесное уединение", - вы не сомневаетесь, что лес был для Гейне действительно совершенно особым сказочным царством, в котором пестрая и нестройная действительность мхов и папоротников, журчаний и зеленых шумов проявлялась в форме совершенно своеобразной и лишь мечтательно постигаемой иллюзии. ... Я упоминал о сравнении поэзии Гейне с легендами веков при вспышках магния. И, правда, Гейне словно боится оставить вас долго под обаянием одной картины; он будто не хочет, чтобы вы усомнились хоть минуту в быстроте и свежести его крыльев. ...Поэт везде дома: он точно смеётся над климатом, языком и формой построек. Да и в самом деле, не все ли ему равно, где размыкивать тоску проклятых вопросов и вспоминать о дочери дюссельдорфского палача?.. Когда-то, ещё на заре своей жизни, Гейне пережил поцелуй, так мучительно воспетый позже, в наши уже дни, ноющей кистью Штука: это был поцелуй сфинкса. И с тех пор, как бы легко ни было прикосновение жизни к следам от когтей этой женщины, сердце Гейне чувствовало себя задетым навсегда. Кошмар разнообразия гейневской поэзии носит печать не только богатой и бессонной, но и болезненно раздражительной фантазии. ... В сущности, Гейне никогда не был весел. Правда, он легко хмелел от страсти и самую скорбь свою называл не раз ликующей. Правда и то, что сердце его отдавалось бурно и безраздельно. Но мысль - эта оса иронии - была у него всегда на страже, и не раз впускала она свое жало в губы, раскрывшиеся для веселого смеха, или в щёку, по которой готова была скатиться бессильная слеза мелодрамы.

Это первая из статей Анненского о Гейне. Написана она, очевидно, в начале 1906 г.; по-видимому, Анненский хотел приурочить ее к 50-летней годовщине со дня смерти Гейне (17 февраля 1856 г.). Цитаты проверены по изданию: Гейне Г. Полн. собр. соч.: В 6-ти т. СПб., 1904

Католики, протестанты и прочие религиозные направления в Дюссельдорфе

Вот самые актуальные официальные данные на сегодня. Католиков: 203.410 Протестантов: 131.010 Прочих : 251.870

То есть, как ни крути: христиан западного толка 334.410 человек.

Население: свыше 600.000.

Церкви католические в центре Дюссельдорфа: Санкт-Ламбертус, Санкт-Андреас, Макс-кирхе. Церкви протестантские центральные: Йоханнес-кирхе, Неандер-кирхе и Бергер-кирхе.

Экскурсия (смотрите "Орган и 3+2").